Я провел ладонью по лбу и понял, что это капли воды. Они монотонно падали и на меня, и на только что спасенные книги, и на единственный стул. Значит, пошел дождь. А еще недавно ярко светила луна. Но это было вечером. А сейчас льет дождь. Посмотреть бы в окно, сильный или нет? Но окна здесь нет. Пришлось приоткрыть дверь. Снаружи была кромешная тьма и шел мелкий, частый дождик. Казалось, снова наступила ночь, которая никогда уже не кончится.

«Капля камень точит», — вспомнил я пословицу.

Боюсь, этот дождь подточит и книги, и стул, и меня в придачу.

В полусне у меня отчаянно кружилась голова, я будто куда-то проваливался.

Капли, падая на раскрытый зонтик, не давали мне уснуть, хотя глаза мои слипались от усталости.

Надо было спасать книги. Но усталость и безразличие были сильнее меня. Пусть все размокнет и сгниет, мне безразлично. Подчиняясь инстинкту самосохранения, я все же попытался передвинуть кровать. Постепенно вода стала просачиваться со всех сторон. Странно. Уж крыша-то в этом свинарнике есть. Я посмотрел вверх. Крыша была. Казалось, ее можно было даже разглядеть в темноте, однако сквозь невидимые щели и трещины проникала вода и тяжелыми каплями падала вниз. Спасения не было, и к тому же я слишком измучился, отупел, чтобы найти надежное укрытие: меня охватило полнейшее безразличие. Выхода я не видел. Я взял зонтик и снова забрался в постель, сунул Роккино под куртку, открыл зонтик и сжался в комок. Одеяло уже успело намокнуть. Я обмотал голову шарфом и решил терпеливо ждать, что будет дальше.

Капли, падая на раскрытый зонтик, не давали мне уснуть, хотя глаза мои слипались от усталости. Какая изощренная пытка! Я чувствовал себя так, словно перенесся на много лет назад и время не то остановилось, не то тянулось бесконечно медленно. Быть может, много месяцев спустя меня найдут здесь окаменевшим, как разбойника Тамбурино. И я буду продырявлен и источен каплями, которым, как гласит пословица, и камень нипочем.

Только Роккино еще связывал меня с жизнью.

Обо мне никто и не вспомнит. Впрочем, через много лет директор педагогического института в Матере или в Риме, роясь в бумагах, возможно, спросит: «Кто этот Антонио Лазала?» — «Бывший учитель начальной школы в отсталом районе Лукании — Монте Бруно». — «Что с ним сталось?» Все недоуменно покачают головами. Кто он? Где работал? Что с ним?

Никто этого не знает или забыл. Забыли? Значит, он вообще не существует.

Иное дело Роккино. Сальваторе непременно придет завтра утром забрать своего зайчишку, посмотреть, каково ему. А ему за пазухой у меня было совсем неплохо. И если я только простудился, а не схватил воспаление легких, то обязан этим теплому дыханию зайца Роккино.

— Дон Антонио! Дон Антонио!

— Не отвечает?

— Давай войдем.

Внутри темно-темно. В углу сидит кто-то черный с черными крыльями.

— Смотри — Тамбурино!

Пассалоне в ужасе отшатывается.

— Не выдумывай. Нет тут никакого Тамбурино. Он в реке утонул и там остался.

— Кто же это? Мне страшно, Сальваторе.

— Если это душа из чистилища, я перекрещусь, и она исчезнет. А если ведьма, я с ней расправлюсь. Дедушка сильнее любой ведьмы. Я крикну самое страшное заклинание, и ведьма исчезнет.

— Я боюсь, Сальваторе.

— Я тоже. Но ведь там Роккино. Его надо спасти.

Пассалоне в ответ дернул Нинку-Нанку и поспешно спрятался за дерево.

Сальваторе перекрестился, открыл дверь и вошел внутрь, бормоча слова заклинания. II тут он увидел дона Антонио. Тот неподвижно сидел на постели под раскрытым зонтом.

— Дон Антонио, дон Антонио!

Сальваторе подергал его за рукав, и учитель наконец открыл один глаз. Веки отяжелели, словно свинцом налились. Он попробовал пошевельнуться, попытался заговорить и не смог вымолвить ни слова. Сальваторе выскочил за дверь.

— Пассалоне, скорее, у учителя столбняк!

Из-за дерева показались Пассалоне и Нинка-Нанка.

Но Сальваторе уже снова стоял у постели учителя. Антонио пытался вытянуть затекшие ноги, разжать руки. Суставы заскрипели, словно дон Антонио был не живой, а деревянный.

Пассалоне, судорожно сжимая веревку в кармане, появился на пороге, готовый тут же обратиться в бегство. Нинка-Нанка недовольно заблеяла.

— Что с ним, Сальваторе?

— Сам не знаю.

Сальваторе пытался заговорить с учителем тихо, участливо. Он видел, что взрослые обращаются так к людям, внезапно остолбеневшим от большого горя.

— А Роккино где, учитель? Что с моим Роккино?

Роккино! Так вот почему только живот не сжало тисками холода, вот почему пришли эти ребята. Один Роккино связывал его с внешним миром.

Он расстегнул куртку, и оттуда высунулась коричневая мордочка. Сальваторе поглядел на учителя с нескрываемым восхищением. Значит, Антонио спрятал за пазуху его любимого Роккино.

— Спасибо вам, дои Антонио. Вы очень добрый и хороший.

Итак, налицо лишь простуда, хрипота и прострел. Не будь Роккино, дело бы могло обернуться много хуже.

— Позовите доктора, — еле слышно шепчет Антонио.

— Какого доктора?

— Ну доктора, врача, который больных лечит.

— У нас нет его.

— Как — нет?

— Очень просто, нет, и всё!

— А если кто-нибудь заболеет?

Мальчики пожимают плечами. Пассалоне кивает на Сальваторе: мол, тогда идут к дядюшке Винченцо, он всех вылечивает. Ну да, дядюшка Винченцо — знахарь. А пока растереться спиртом, принять по таблетке аспирина и хины, выпить чашку горячего кофе.

Тем временем мальчики вынесли просушить на солнце единственный стул и книги. Нинка-Нанка рьяно принялась за валявшийся на земле хлеб.

Наконец учитель собрался с мыслями, но дара речи так и не обрел.

Тут на дороге показались Булыжник, Головастик, Роза́рия, Франче́ско, по прозвищу Пузырь, Аннунциа́та, Мария, Джова́нни Лоре́нцо и другие ребята. Вот они подошли уже совсем близко. Булыжник толкнул локтем Головастика, и тот внезапно решился:

— Сыграйте нам на своей гитаре, а, дон Антонио?

Надо же! Нашли время! Он даже слова произнести не в состоянии.

От группы ребят отделился Булыжник и нахально подошел к дону Антонио:

— Вы что, оглохли, учитель? А то мы…

Сальваторе бросился на обидчика, не дав ему договорить. Все разом расступились, и пошла потасовка; ребята молотили друг друга ногами, яростно осыпали ударами. Антонио пытался их разнять, но он сильно ослаб, ноги не слушались его, голос пропал. Нечего сказать, хорош вид для уважаемого учителя! Булыжник навалился на Сальваторе и придавил его к земле. На лбу у Сальваторе кровоточит ссадина, но он, сжав от боли и ярости зубы, не поддается.

— Учитель заболел, у него горло опухло! — кричит Пассалоне.

Булыжник отпускает своего противника. Оба вскакивают грязные, в ссадинах и в крови.

— Когда же нам теперь приходить? — спрашивает Мария.

— Я вам тогда скажу, — чуть слышно бормочет Антонио.

В ответ вся компания хохочет и с громкими криками мчится в селение.

Антонио краешком глаза заметил, что кто-то подошел к свинарнику. Но шею так свело, что он даже повернуть головы не мог.

Да ведь это Пассалоне. Но почему он такой большой вырос? И так в плечах раздался?

— Простите, дон Антонио. Сын сказал…

Ах, это отец Пассалоне. Вернее, Пассалоне через тридцать лет. Лысый череп, круглое брюшко, квадратные плечи и та же неизменная привычка потирать ладонью голову.

— Меня зовут Вито Петроне, я отец Джулиано.

«Это и так с первого взгляда видно», — подумал Антонио.

Вито приставил лестницу, влез на крышу и, не переставая что-то бормотать, принялся ее чинить. Антонио не спускал с него глаз.

— Как мне вас отблагодарить, Петроне?