Стук в дверь. Сальваторе и Тереза сидят за столом. Тереза что-то поспешно прячет. На пороге стоит Пассалоне, как всегда выпятив живот. Но что это с ним? Сам на себя не похож, осунулся и грустный-прегрустный. А главное, один, без Нинки-Нанки.

— Где ты был?

Пассалоне потер голову, и сразу же на лбу у него собрались морщины и слезы медленно потекли по щекам.

Тереза вскочила с места. Она еще ни разу не видела, чтобы Пассалоне плакал.

— Что с тобой? Входи же.

Сальваторе, оторвавшись от тетради, презрительно смотрит на друга. Разве пристало мужчине хныкать?

— Что с тобой? Ты что, оглох?

— Он меня поколотил.

— Кто?

— Он.

— Отец?

— Да.

— За что? Что ты такое натворил? А Нинка-Нанка где?

— Сказал, что в школу я не хожу, а на всякое баловство времени у меня хватает.

— А правда, почему ты в школу не ходишь?

«До чего же Сальваторе приставучий», — подумал про себя Пассалоне.

— Посмотри, Tepе́, как я баловался.

— Да у тебя вся рука обгорела. Кто это тебе удружил?

— Булыжник. Он меня пытал. Хотел узнать, где Сальваторе зайца прячет.

Сальваторе мгновенно вскочил:

— Ну, если проболтался, берегись!

— Клянусь, я ничего не сказал. Знаешь, мне дома ни крошки не дали.

— При чем тут дом?

— А при том, что я голодный как волк.

— Садись, бедняга, поешь. У нас фасолевый суп остался. Я утром хлеб испекла. Он свежий-свежий! Согреть суп?

— Нет, не надо.

Пассалоне так проголодался, что не может ждать ни секунды.

— Давай я тебе рану оливковым маслом смажу.

— Потом, потом. Дай мне сначала поесть, Тере.

До чего же вкусный суп готовит Тереза Виджано! Не переставая жевать, Пассалоне бормочет:

— Спасибо тебе, Тере… А знаешь, Сальваторе, я в лесу не плакал.

— Нет?

— Честное слово. Это я тут чего-то нюни распустил. Не веришь?

— Верю, верю.

— Когда Булыжник стал меня пытать, я чуть от боли не помер. А когда очнулся, увидел, что веревка ослабла.

— Какая еще веревка? — сердито буркнул Сальваторе.

— Меня к дереву веревкой привязали. У Нинки-Нанки отобрали, она и убежала.

— Сыру хочешь?

Терезе жалко Пассалоне, и она старается получше накормить его.

— Ешь, ешь. Вот тебе еще хлеба, а я ухожу. Мне белье надо стирать. Будь здоров, Пассалоне.

Как хорошо, когда у тебя есть старшая сестра! А вот у Пассалоне в доме он сам за старшего. Все сестры младше его, а две даже еще ходить не умеют. Пассалоне сокрушенно вздыхает.

— Нинка-Нанка пропала, и я совсем перепугался. Где ее искать? Ну, думаю, голубчик, теперь не миновать штрафа от лесничих.

— Они ее не заметили?

— Нет, но я-то этого не знал! Хожу по лесу, зову Нинку-Нанку, а она не отвечает. К счастью, колокольчик услыхал.

— Какой еще колокольчик?

— Который у нее на шее.

— Так ведь у него язычка нет, Пассалоне?!

— Верно, нет. Но могу побожиться, Сальваторе, он звонил, — дожевывая сыр с хлебом, спокойно говорит Пассалоне.

— Да ты, часом, не рехнулся, Пассалоне? Может, это тебе приснилось?

— Нет, звенел. Я Нинку-Нанку только по звону и нашел. А только подошел, колокольчик умолк.

Сальваторе на секунду задумался.

— Может, в колокольчик чей-то дух залез. Какого-нибудь человека, который тебя любит.

— Да ну?! Кто это меня может любить, а, Сальвато? Хотя постой. Когда я в яму провалился, то…

— В какую яму?

— Глубокую-преглубокую. А кто-то еще схватил меня за ноги и потащил вниз, в самую глубину земли. Ну и напугался же я! Сильнее, чем когда меня Булыжник мучил. Я стал звать на помощь, и знаешь, кого увидел?

— Кого?

— Нинку-Нанку.

— Ну?..

— Да, только это была не наша Нинка-Нанка. Она вдруг стала громадной, как гора. Поднялась на задние ноги, а рогами прямо в небо уперлась.

— Прямо в небо? А ты, часом, не врешь, Пассалоне?

— Говорят тебе, в самое небо! Тут я ее покликал, и она подбежала ко мне. Колокольчик у нее на шее звякает: динь, динь, звонко так. Я хвать за веревку и выбрался из ямы.

— Пассалоне, бежим скорее! Надо узнать, не забрался ли в колокольчик Нинки-Нанки добрый дух.

— А как мы узнаем?

— Это уж моя забота… Я однажды видел, как дедушка духов вызывал. Вот и мы также вызовем.

— Боязно.

— Эх ты, трус! Дух-то тебе уже два раза помог.

— Да, верно.

— Надо еще в яму слазить.

— Ну нет! Потом оттуда не выберешься.

— А вдруг в этой яме разбойники клад спрятали! Добрый дух не оставил тебя в беде, значит, поможет нам и клад найти. Идем за Нинкой-Нанкой, Пассалоне. Ты хорошо место помнишь?

— Ну хорошо. А еще лучше я помню, как провалился в яму и кто-то крепко схватил меня за ноги. Схватил и поволок вниз.

«Сальваторе храбрый. Он убил змею, а от нее даже взрослые убегают. Теперь вот тоже ничего не боится. Наверно, и меня хочет храбрым сделать. Только мне это что-то не улыбается».

— Давай завтра сходим.

— Опять свою погудку завел! Ни завтра, ни послезавтра, а сейчас.

Ну что ж, придется покориться. Не то Сальваторе и отлупить может. А сегодня бедному Пассалоне и так изрядно досталось.

— Я в карман свечу положил. В яме, наверно, совсем темно.

— Святая мадонна, защити меня, несчастного! Я тебе целых две свечи поставлю, — негромко молится Пассалоне.

— Чего ты еле плетешься, Пассалоне? Что с тобой?

«До чего непонятливый этот Сальваторе. Страх меня держит, вот что. Ой, это же то самое место! Сказать или притвориться, будто забыл? Скажу, что забыл. А раз забыл, то и бить меня не за что. Так и сделаю. И вообще, не обязан я помнить, что было вчера, сегодня и что будет завтра и послезавтра».

— Ну, где это место, Пассалоне?

— Вот тут.

Все-таки Пассалоне сказал. «Лучше признаться, чем крутить да выдумывать. И потом, Сальваторе все равно узнает. Он тоже скоро колдуном станет, и тогда мне несдобровать. Впрочем, и теперь от него ничего хорошего ждать не приходится».

В пещере темно, как ночью. Не слышно ни звука. Мерцает пламя свечи, и кажется, будто к стенам прислонились тени разбойников. Все разбойники в длинных, до пят, плащах; немигающими глазами впились они в Сальваторе и Пассалоне, которые сидят на земле. Яма оказалась входом в большую, очень красивую и совершенно сухую пещеру. В одном углу ребята нашли ржавый, почти истлевший обломок лопаты.

— Сюда спускались разбойники, — говорит Сальваторе.

— И Нинко-Нанко?

Пассалоне затрясся от страха, он даже стал заикаться. Поскорее бы выбраться отсюда! А вдруг они не найдут пути назад и навсегда останутся здесь?! Тогда они тоже превратятся в труху, как эта лопата.

— Разбойники наверняка тут спрятали свои сокровища.

— Ну уж и тут!

— Конечно. А зачем им тогда лопата понадобилась? Ясно, чтоб зарыть клад. Мы его обязательно поищем, только потом.

— Почему же потом, Сальваторе?

Впервые в жизни Пассалоне загорелся нетерпением. Он даже не сказал свое любимое «завтра»; завтра он сюда ни за что на свете не вернется. Да и чего долго раздумывать, если клад где-то рядом.

— Сначала нужно спросить совета у доброго духа, который забрался в колокольчик Нинки-Нанки. Если он поможет, мы сразу найдем клад.

— Значит, надо Нинку-Нанку задобрить, — решает Пассалоне.

Только бы не нагрянул Булыжник. Он непременно отвяжет Нинку-Нанку, и уж тогда она наверняка попадет в лапы к леснику.

— Что ты там бормочешь, Пассалоне? Сиди смирно и думай.

— О чем?

— О духе.

Легко сказать — думай. А какой он из себя? Да и неизвестно, есть ли он вообще.

Если ты дух Сеттесакки́три и сидишь в колокольчике Нинки-Нанки, то выйди и легонько стукни нас по шее. Это я, Сальваторе, тебя прошу.

Тишина. Чуть дрожит свеча.

«Сеттесаккитри моим крестным был, — вспоминает Пассалоне. — И меня маленького на руках носил. Жил он один, без семьи. Звали его Карбоне Джулиано, а прозвище Сеттесаккитри — «Семь мешков» — дали за то, что в доме у него рядком стояло семь мешков. Один — для муки, другой — для бобов, третий — для гороха, четвертый — для фасоли, пятый — для сухих каштанов, шестой — для чечевицы, а что хранилось в седьмом, знал только сам хозяин. Я любил его. Он был худой, небольшого роста, с седыми волосами. В кухне у него всегда хранились крендели. Он их сам пек, ведь у него ни жены, ни сестры, ни детей не было. И клецки он тоже сам готовил. А когда я приходил к нему в гости, он всякий раз угощал меня кренделем».