— Итак, кранов у вас нет. А душ?

— Душ?! Ха-ха-ха!

— Как вы смеете нагло смеяться мне в лицо?

— Чем же я виноват, если у нас воды нет! Я-то тут при чем?

— Ну, а фонд помощи школе имеется?

— Фонд помощи? Книги мне подарил инспектор из Аччеттуры, тетради я сам купил, да и цветные карандаши тоже.

— Эти географические карты давно устарели.

— Мне их подарил мой друг из Матеры. Если бы не он, у меня и таких не было бы.

— Ваши ученики ходят босиком.

— Знаю. Но что поделаешь?

— А где у вас столовая или буфет?

— Вон там в углу стоит кастрюля с остатками обеда. Я уже не раз делился с ребятами. Но больше не могу. Так у меня ни одной макаронины не останется и я по уши залезу в долги, ваше превосходительство!

— Каждый нуждающийся ученик ежедневно обязан получать тарелку горячего супа. Ему бесплатно полагается пара ботинок и лекарства. Вам известно, синьор Лазала, о чем говорит соответствующая статья итальянской конституции? Что же вы молчите?

— Не знаю. Веки слипаются, а вы пристаете ко мне со всякими вопросами.

— Из вашего ответа я заключаю, что вы не знаете данной статьи конституции. Она звучит так: «Республика должна устранить препятствия социального и экономического порядка…» Зарубите себе это на носу, синьор Лазала, — «препятствия социального и экономического порядка, которые ограничивают свободу и равенство граждан и мешают всестороннему развитию человеческой личности». Проснитесь, дорогой учитель, пора и вам устранить препятствия.

— Я тут ни при чем. Это государство не желает открывать школу ради каких-то пятнадцати учеников.

— При чем тут государство? Я с вами говорю, а не с государством. Прошу вас отвечать здраво и логично, маэстро.

— Обучение в школе обязательно и бесплатно.

— Вот и прекрасно. Наконец-то вы вспомнили эту важную статью конституции. Но, милейший Лазала, ваше поведение и внешний вид удивляют меня. Вы небрежно, удивительно небрежно одеты. Имеется целый ряд благотворительных учреждений, общества помощи школе, международные организации, интересующиеся вопросами просвещения. А вы, что вы делаете, чтобы…

— Макароны с томатной подливкой.

— Что? Вот эту гадость?!

— Да, лучше у меня не получается. Подливка все время подгорает.

— Вы обязаны знать также, что учитель должен поддерживать чистоту и порядок в классе. Ведь учитель не только служащий, он прежде всего воспитатель детей и юношества. Вы признаете, синьор Лазала, что нарушили инструкции министерства просвещения?

— Да, да, синьор Министерство, простите, синьор Мышонок.

— А отопление? Разве можно назвать отопительной системой эту кривоногую печку, которая так сильно чадит?

Чадит? А вдруг, а вдруг это… Голова Антонио точно налита свинцом, веки слипаются, какая-то сила клонит его к земле. В ушах звон! Это колокольчик звенит, звенит.

Дверь отворилась, и на пороге выросло странное существо с огромными глазами. В комнату ворвался ветер. Антонио открыл глаза, на этот раз уже наяву. Что-то случилось! Но что?

Ноги его не слушаются, но любой ценой надо добраться до двери. Он должен добраться. Немного воздуха, он задыхается.

Нет, он не спит и не бредит. Он еле дополз до двери, выбрался на воздух. Такой звон в ушах и боль бывают лишь при угаре. Угар?! Как дымит печка!

Где же ребята? Тоже угорели! Их нужно немедленно вынести на воздух. Какой он тяжелый, этот Джулиано.

— Джулиано, Джулиано, очнись!

Пассалоне красный, как помидор. Да и остальные тоже. Они даже не шевелятся. Вдруг они умерли?! Умерли по его вине. Что нужно делать в таких случаях? Кажется, искусственное дыхание. Антонио не помнит, ничего не помнит. У него нет сил даже поднять руку Пассалоне. И все же надо сейчас же сделать ему искусственное дыхание. Но какие у него тяжелые руки!

Врач. Нужно позвать врача. Тут нет никакого врача. Антонио обессилел, он едва дышит. У него кружится голова.

Идет снег. Вокруг целые сугробы намело. Крупные хлопья совсем залепили окно. Да, да, окно. У Антонио в классе появилось окно!

Спустя несколько дней после того, как все чуть не угорели, явился Вито Петроне, «опора дома». Это прозвище дал ему Сальваторе, и оно очень ему подходило.

Плотный, квадратный, приземистый, он все делал уверенно и споро. Даже свою подпись-крест в проклятых «планках» (а без нее неграмотному в Италии не обойтись, если хочешь хоть что-то заработать) он ставил уверенно.

«С порога я увидел Вито. Он катил тележку, груженную известью, кирпичом и еще чем-то, а в руках держал оконную раму.

Чем шире становился оконный проем в стене, тем радостнее становилось у меня на душе. С «кафедры» я могу увидеть… Что именно? Да лишь верхушку бука с сухими длинными сучьями. Зато с кровати можно различить и клочок неба. А если стать возле злополучной печки, то можно, помешивая все ту же злосчастную томатную подливу, разглядеть и часть тропинки. Я заходил справа и слева, становился в разных углах класса, и почти отовсюду все было отлично видно. А на другой день, когда перестал идти снег, я различил в голубой дали покрытые снежными шапками горы и край равнины.»

Антонио ликовал. Смерть пощадила его и шестнадцать учеников.

Вито сделал ему окно. Это так просто — прорубить дыру в стене и вставить оконную раму. Вместо стекла Антонио готов был удовлетвориться простой занавеской.

Но нет, всемогущий Вито одарил его двустворчатым окном, которое можно открывать и распахивать настежь.

— Знаете, дон Антонио, как колокольчик зазвонил, я сразу выскочил на улицу!

— Неужели, Вито, вы своими ушами слышали, как звенел колокольчик?

— Да и не я один. Много народу выбежало на улицу. И все увидели, как по дороге, цокая копытами, несется к дому Нинка-Нанка. Одна. Без Пассалоне. Не иначе, как беда приключилась.

Вито на секунду перевел дыхание и продолжал свой рассказ:

— Смотрю, вроде не ранена. И ноги целы. Ну, думаю, значит, с Пассалоне неладное. Никак, лесники его сцапали. Теперь жди штрафа. А потом прикинул: с чего им вдруг в такой холодище на край леса тащиться?

— Скажите, Вито, когда вы подбежали к Нинке-Нанке, колокольчик все еще звенел?

— Нет, как я ее увидел, колокольчик смолк. Сеттесаккитри был человек добрый. И толковый. Кто, по-вашему, научил меня плотничать?

Он показал на оконную раму.

— Но ведь колокольчик без язычка. Он не мог звонить.

— Не знаю, я сам слышал. Если б не дух Сеттесаккитри, вы все, дорогой дон Антонио, на тот свет отправились бы. Ведь когда мы вас нашли у порога, вы только на кладбище и годились.

«Что правда, то правда. Мы угорели не очень сильно, но без посторонней помощи нам бы плохо пришлось. Я без сил валялся на пороге. Что потом было, я запамятовал, — видно, потерял сознание. Да и холод был зверский. Словом, опоздай крестьяне хоть немного, всех нас можно было бы нести на кладбище. Ребята потом тоже утверждали, будто слышали колокольчик, когда «уснули» на уроке. Впрочем, и я слышал этот звон. Вдруг распахнулась дверь, и на пороге появилась Нинка-Нанка. Ей надоело ждать Пассалоне, и она, боднув дверь, ворвалась в класс. Вместе с нею ворвался свежий ветер и развеял угар. Живительный воздух проник в легкие, заставил меня подняться и, словно лунатика, поползти к выходу.

Там, у порога, нас и нашли уже бездыханными Вито Петроне, Джулио Лоренцо и Рафаэле де Систо. Они вовремя подоспели.

Джулио тут же поскакал на муле в Аччеттуру за врачом. Из деревни за ребятами прибежали родители. Я еще долго потом испытывал угрызения совести. Да и как было не чувствовать себя виноватым? Учитель должен уметь управляться с печкой. Он не имеет права подвергать опасности жизнь учеников. Вероятно, я положил слишком много дров или, желая подольше удержать тепло, слишком рано закрыл заслонку. А возможно, собранные в лесу сучья были очень сырыми».

Антонио весь день пролежал в постели, и Вито Петроне не отходил от него ни на минуту. Он сказал, что в селении на учителя зла не держат. Беда со всяким может случиться. И потом, Сеттесаккитри спас всех, и в Монте Бруно только об этом и говорят.