В Монте Бруно давно уже спят, лежа всей семьей в огромных кроватях — малыши в ногах у родителей или свернувшись клубочком в люльке. В углу дома — коза и куры. Вонь, духота! Настоящие стойла.

А здесь так свежо и приятно! Но все же, кто это внизу на речке? Теперь никого не видно. Похоже, я ошибся. Может, к воде спустился какой-нибудь зверь? Надо подойти поближе. О, да это женщина, и сидит она на камне разбойника Николо Тамбурино. Она услышала мои шаги. Вскочила и бросилась бежать. Ну нет, ты от меня не уйдешь!»

— Стойте!

Таинственная незнакомка, ловко прыгая с камня на камень, помчалась к откосу. И хотя она бежала легко и быстро, Антонио оказался проворнее ее. У самого откоса он настиг беглянку.

Антонио схватил девушку за руку, потянул к себе, и она чуть не упала в его объятия.

— Тереза!

Девушка ничего не ответила. Она вся дрожала, в глазах ее светился испуг. Краска смущения заливала лицо.

«Видно, я помешал любовному свиданию. Но где же Феличе? В хорошем положении я очутился! Какое мне дело, где и с кем она встречается по ночам?»

— Простите, синьорина, я ухожу.

Тереза пристально взглянула на Антонио, и легкая улыбка тронула ее губы.

— Ой, как вы меня напугали, дон Антонио!

Она убрала непокорную прядь волос со лба и прижала руку к сердцу.

— Извините, пожалуйста. Вы одни?

Какой же он глупец! Разве она скажет правду?

— Да.

«Хотя, если бы Феличе был рядом, он бы давно выскочил из своего укрытия и набросился на меня. Значит, мы здесь вдвоем, да еще ночью. Если нас кто-нибудь заметит, сплетням и пересудам не будет конца».

— Хотите, я вас провожу до дома?

— Нет, нет! Если нас увидят вместе…

Да, она права. Они посмотрели друг на друга и весело рассмеялись.

— Тогда почему бы нам не присесть на минутку и не побеседовать? — говорит Антонио.

— Это еще опасней. А впрочем, наоборот — тогда нас никто не увидит.

Он и не подозревал, что Тереза может такое сказать. Верно, темнота придала ей храбрости. Она села на камень, а он устроился рядышком.

— Позвольте, Тереза, задать вам нескромный вопрос. Что вы здесь делали в такое позднее время?

— Если вам сказать, вы потом надо мной всю жизнь смеяться будете.

— Почему?

— Я пробовала эхо. Так это называется?

Антонио даже онемел от изумления, слова не мог в ответ вымолвить. Не может быть! Да нет, она же сама сказала. Как это хорошо, просто чудесно!

— Сальваторе рассказал мне про эхо. Вот мне и захотелось самой проверить, правда ли это, но днем трудно свободную минуту выбрать, всякие домашние дела, и потом…

— Что — потом?

— Смешно как-то бежать днем к реке проверять эхо. Так только ребятишки делают.

— Эхо не одни ребята любят. В Италии есть места, куда специально приезжают туристы послушать знаменитое эхо.

— Знаменитое?

— Да. К примеру, неподалеку от Милана во дворе старинной виллы Симоне́тта эхо звучит пять-шесть раз.

— А как это получается?

— Там стоят рядом две стены, они и усиливают эхо.

Антонио отвечает почти механически, а сам не сводит глаз с Терезы. «Как удивительно она красива, а если еще и умна, я пропал».

— Теперь понятно. Вот бы и мне послушать это знаменитое эхо. И виллу бы посмотреть. Она красивая?

— Да, очень.

— А знаете, пойди я сюда днем, меня бы в селе на смех подняли.

— Да.

— Многие до сих пор верят сказке про Николо-барабанщика.

Тереза смотрит на меня. Ей хочется понять, угадать по выражению моего лица, не думаю ли я, что и она верит этой басне. Но мне сейчас не до этого. Так приятно сидеть с нею рядом и глядеть на нее! Мои губы почти касаются ее щеки.

— Сальваторе учит меня читать и писать.

Она говорит тихо, не решаясь больше поднять глаза. «О боже, еще немного, и я не выдержу. Обниму ее и поцелую».

Тереза потупилась. Лицо ее внезапно стало грустным. Веселого оживления как не бывало. Она подняла камешек и бросила его вниз. Камешек прошуршал по песку и затих. Бросила второй, третий, потом сказала:

— Вы обручены, дон Антонио?

Она с чисто женской хитростью старается казаться равнодушной. Сказать ей правду или нет?

— А тебя это волнует?

— Говорят, у вас в Матере невеста?

Конечно, нехорошо ее дразнить, но Кармела Петроне наверняка все ей рассказала. Она-то отлично знает, что у него нет никакой невесты. Но Тереза хочет услышать это от него.

— Все это неправда. У меня нет никакой невесты.

Она улыбается, а чтобы он не увидел ее радостной улыбки, поворачивается к нему в профиль.

— Мне пора, уже поздно.

Она привстает. Он берет ее за руку и усаживает рядом.

— Тереза. Но ведь ты-то обручена.

Он держит ее в объятиях и крепко целует, не дожидаясь ответа.

— Не нужен он мне.

Феличе отвергнут, но и Антонио нет спасения.

«Роккино! Где ты? Рокки-и-но! A-а, вот он, мой зайчишка. Ты что, спал? Поди сюда, смотри, что я тебе принес? Ягод! Ведь ты их любишь, Роккино? А теперь вылезай из пещеры, подыши свежим воздухом. Как ты растолстел! Здорово тебе живется, прямо как барону! Какая у тебя шерстка гладкая и теплая!.. Да не щекочи ты меня усами, Роккино! Смотри, солнышко светит, и все кругом твое, ты лесной царь: все звери должны прийти и поклониться тебе. Ты самый красивый… А зачем ты кору жуешь? Она жесткая, больно себе сделаешь. Вот упрямец, все жует и жует! Где это видано, чтобы кору ели?»

Сальваторе лег животом на траву — посмотреть, каким заяц лес видит. Наверно, дерево кажется Роккино огромным, поэтому он и зимы не боится — уверен, что коры ему до самого лета хватит, благо деревьев в лесу тьма-тьмущая.

«Ага, кору со старого дерева он есть не хочет, на молоденьких деревцах она нежнее. Но Роккино и самое маленькое деревце кажется высоченным. Слышишь, Роккино, как гудит в небе? Видишь вон ту серебряную птицу? Это вовсе и не птица, а машина, она летает по воздуху, и в ней люди сидят, много людей. Сто, а может, и больше. Разве такое бывает, а, Роккино? Я сам-то никак поверить не могу. Но дон Антонио говорит, что когда я вырасту, то все-все пойму. Когда я вырасту, то поеду в Пистиччи и буду строить там стеклянные дома. Один дом и для тебя построю, целый домик, тогда ты станешь настоящим лесным царем. Все звери сбегутся смотреть на твой дом; полюбуются им и спросят: «А кто в нем живет? Роккино? А, это наш лесной царь! А кто ему такой дом построил? Сальваторе Виджано, самый лучший женер на свете». Попробуй лечь на спину, Роккино. Видишь, серебряная птица исчезла; пока ты кору жевал, она уже до Америки долетела, там мой отец живет. Может, однажды и он сядет в такую машину и прилетит к нам в Монте Бруно. Но только я его никогда не видел. Он пройдет мимо, а я его и не узнаю. Надо спросить у дона Антонио, какой он из себя. Правда, у нас дома есть его фотография, но она старая и мутная, ничего не разберешь. Когда-нибудь я сам научусь фотографировать, буду снимать людей и все вокруг. Дон Антонио говорит, что это не так уж трудно, и будто в городах есть много киме… кине… А, вспомнил: кинематографов. Там, говорят, сфотографированные люди по стенке ходят, прыгают. Чудно́? Ведь на фотографии они не двигаются. Непонятно! Но ничего, когда вырасту — во всем разберусь.

Дедушка хочет сделать из меня колдуна, а дон Антонио не согласен. И Тереза тоже. Они сказали об этом дедушке, и он страх как рассердился. «Кто же, если не Сальваторе, внук мой, станет колдуном?» — закричал он. Дедушка очень болен и хочет перед смертью научить меня колдовским тайнам, а дон Антонио говорит, что все это выдумки и не надо им верить. И еще он утверждает, что история про утопшего барабанщика, который в реке в барабан бьет, выдумка, сказка. И правда, я сам видел, что никакого разбойника в реке нет, и своими ушами слышал эхо. «А разве ты не видел ликоптера, который с неба спустился и людей привел?» — «Видел». — «А летящую машину видел?» — «Да, и машину видел». — «Ну вот, — говорит дон Антонио, — все это люди построили, и без всяких там заклинаний и колдовства, а согласно науке». Я нарочно это мудреное выражение запомнил. А означает оно, что человек сначала должен все хорошенько продумать, потом выучить и уж после этого строить. Но почему же, когда Маргарита Дабрайо заболела, дедушка ее вылечил? Он положил ей руки на лоб и стал шептать: