Жажда получить разъяснения и была официальной целью моего визита, которую я обозначил, договариваясь по телефону о встрече. Основную же свою задачу – разведку судьбы Карт Навигации, я по понятным причинам не упомянул, воображая себя хитроумным стратегом. Главное сейчас – узнать, у него ли Карты, ну а после уж действовать по плану, намеченному Штурманом.

Ждать мне пришлось недолго. Минут через пять дверь зала распахнулась, и появился профессор. Я не узнал его – вместо угрюмого, раздражительного и болезненного старика, каким я помнил его по прошлой встрече, передо мной предстал подтянутый, жизнерадостный человек, в открытой, дружелюбной улыбке продемонстрировавший два ряда прекрасных белых зубов и горячо, с чувством, стиснувший мою кисть сразу двумя руками. Я, поначалу планировавший вовсе не подавать ему руки, немного опешил и пошел на поводу гостеприимного хозяина, будучи не в силах сопротивляться такому проявлению радушия. Что поделать, большинство наших планов приходится корректировать, когда доходит дело до их исполнения, и роль, так хорошо отрепетированная, требует порой кардинального своего пересмотра уже в ходе премьеры.

Райхель сел в кресло напротив меня и протянул мне стакан с только что собственноручно смешанным им в баре коктейлем.

– Немного отдохните, друг мой, расслабьтесь с дороги, а после будем ужинать. Вы, должно быть, утомились, ведь пути Ваши в последнее время не всегда были легкими!

Он глумится надо мной или мило шутит?

– Да уж, – ответил я осторожно, боясь неверной реакцией выдать в себе нетерпеливого вспыльчивого юнца. – Диспетчер, прокладывающий мои маршруты, не был снисходителен…

Райхель рассмеялся.

– Ну, знаете ли! Что диспетчер! Гораздо важнее иметь хорошего штурмана, не так ли?

– Вы издеваетесь, профессор? Боюсь, я сейчас не в состоянии адекватно реагировать на шутки такого рода, хотя Господь и помог мне выбраться невредимым из западни, в которую Вы меня заманили.

– Заманил? Бог с Вами, Галактион! Ничего плохого касательно Вас я и в мыслях не имел, поверьте! Но ведь человек – существо биосоциальное, не так ли? А если так, то не должны ли мы помогать друг другу в затруднениях? Согласитесь, ведь я помог Вам, когда Вы, отчаявшийся и ищущий ответа на подкинутые Вам судьбой загадки, обратились ко мне? Теперь вы знаете ответы на свои вопросы, так что Вам еще нужно?

Я был обескуражен такой откровенной наглостью и несколько секунд просто учащенно дышал, не в силах сказать что-нибудь. Наконец, я перевел дух и выпалил:

– Судьба?! Я поражаюсь вашему цинизму, господин профессор! Мы с Вами отлично знаем, что эти, с позволения сказать, загадки подкинула мне вовсе не судьба, а Вы, причем сделали это преступно! Для того, чтобы заставить меня отправиться в тридцатый год и испытать там кучу дерьма, Вы погубили моего друга, наслав на него психическое заболевание и позволив умереть на чужбине, никем не оплаканным!

– Не горячитесь так, друг мой! Вы, насколько я помню, тоже не особо-то оплакивали этого молодого человека, бросив его в гробу посреди ночи и предоставив заботы о похоронах чужим людям? – проговорил профессор будничным тоном, словно речь шла о воскресном пикнике.

Я молчал, так как сказать мне было нечего.

– Ну-ну, не все так плохо, – примирительным тоном изрек мой собеседник, видя мое замешательство. – Человек склонен замечать чужие ошибки и даже осуждать за них других людей, что же до собственных промахов, то они кажутся нам по меньшей мере простительными, а то и вовсе несуществующими. Не Вы один такой, этим грешит все человечество. Но все же очень рекомендуется не спеша разобраться в ситуации и выслушать все стороны, прежде чем делать какие-либо выводы, и особенно в вопросах вины и невиновности.

Он встал и, приоткрыв одну створку двери, крикнул в образовавшуюся щель:

– Подавайте! – давая знать прислуге, что настал момент ужина. Затем он снова обратился ко мне:

– Давайте-ка сейчас подкрепимся немного, а Вы тем временем подумаете, желаете ли Вы быть несколько более терпеливым и менее категоричным. Сегодня у нас замечательные перепела в чесночном соусе и форель, запеченная в фольге. Думаю, Вам понравится. Ну, а после, за кофе, мы продолжим нашу беседу.

Ужин и впрямь оказался восхитительным. Перепела удались на славу, а форель прямо таяла во рту. Подаваемые экономкой вина очень гармонировали со снедью, изменив мое, доселе скептическое, отношение к этому продукту виноградной лозы.

За все время ужина профессор ни разу не вернулся к теме нашего разговора, развлекая меня рассказами о своих странствиях и людях, с которыми ему приходилось встречаться. Некоторые из этих коротких баек были столь забавными, что я, позабыв о своей антипатии к Райхелю, от души хохотал, живо рисуя себе картинки описываемых им ситуаций. Показал он мне также и магический Жезл Ганги, полученный им от его гуру и позволяющий ему искажать пространство и время, как заблагорассудится. Правда, притронуться к артефакту профессор мне не позволил, сказав, что жезл слишком опасная игрушка для неискушенного человека. На мой вопрос, где же теперь сам великий Абхинава Сингх, Райхель лишь неопределенно махнул рукой и доложил, что того де «унес Жезл». Поняв, что тема эта закрыта, я более не интересовался судьбою таинственного индийца.

Вообще, за ужином у меня создалось впечатление, что хозяин дома всеми силами старается расположить меня к себе, пускаясь для этого на всевозможные ухищрения. Если бы я не знал его, то, пожалуй, подумал бы, что пожилой профессор искренен в своих эмоциях, однако, после всего пережитого по его вине и будучи в общих чертах осведомлен о его целях, я не позволял себя обмануть. Видя это, Райхель умерил свой пыл и, свернув трапезу, предложил выпить кофе в его кабинете и продолжить начатый ранее разговор.

– Думаю, теперь Вы догадываетесь, кто была та женщина, смерть которой Вам довелось наблюдать в детстве, в той квартире? – спросил он, откинувшись в кресле и отхлебнув из чашки ароматного напитка.

– К сожалению, да. Мне невыносимо горько сознавать это, но… Быть может, останься я там тогда, не сбеги, и все могло бы быть иначе. Аглая могла бы остаться жива.

– Сомневаюсь, – отрезал профессор категорично. – Ей суждено было погибнуть, и это, уверяю вас, имело не только минусы, но и плюсы.

– Что Вы имеете в виду?

– Только то, что сказал. Не всегда смерть является отрицательным событием, во всяком случае – не для всех. Согласитесь, мало кто пострадал, к примеру, от смерти некоторых диктаторов, а выиграли от нее многие, оставшись в живых.

– Да, но товарка Алеянц…

Профессор расхохотался.

– Товарку Алеянц, как Вы ее называете, Вы видели лишь с одной стороны, а именно как любовницу, я же знавал ее и в другом ракурсе.

– И это Вы знаете? Зачем Вам нужно было копаться в таких… подробностях? И что вы имеете в виду, говоря, что знали ее иначе?

Райхель прищурился и, следя за моей реакцией, изрек:

– Аглая Яковлевна Алеянц – моя мать.

Здесь я вник в смысл поговорки «отпала челюсть». Я был настолько ошарашен, что в прямом смысле лишился дара речи. Вытаращенными от изумления глазами я глядел на спятившего старика-ученого, не в силах связать этого пожилого, едкого человека со свежей, молодой, непредвзятой товаркой Алеянц, единственной женщиной, которую я мог бы назвать своею.

Видя мое замешательство, профессор встал и, вынув из ящика стола какие-то бумаги, протянул их мне.

– Я знал, что до этого дойдет, потому и приготовил их. Думаю, по прочтении Вам все станет ясно.

Я схватил листки и попытался сосредоточиться на том, что читаю. Это было нелегко, строчки расплывались у меня перед глазами, а буквы прыгали. Что за черт?!

Первый, более ранний документ, был выдан Народным Комиссариатом Иностранных Дел СССР и датирован сентябрем 1938-го года. Из него следовало, что некоему Кристофу Райхелю, гражданину Германии, разрешалось усыновить и вывезти за пределы Советского Союза осиротевшего племянника его жены, родившегося второго августа 1931-го года Егора Григорьевича Алеянца, на момент подачи ходатайства находящегося на попечении государства. Произвести процесс усыновления и забрать ребенка Райхелю разрешалось в течение шести недель с момента подписания сего документа. Внизу красовалась собственноручная подпись некоего Потемкина Владимира Петровича, первого заместителя Наркома Иностранных Дел СССР.