Не сомневайтесь, пустее некуда.

Стриж замечает среди луговых цветов шевеление чего-то живого. Замечает периферийным зрением. Выслеживать это шевеление намеренно у него и в мыслях не было. Он даже не голоден. Но инстинкт говорит ему: запас не повредит. Один крутой вираж, одно молниеносное пике, – и злокозненная капустница, едва сложив крылышки, ставшие первопричиной стольких напастей, исчезает в птичьем зобу.

Случайность и закономерность – суть одно и то же. Какой ярлык наклеить, зависит от угла обзора и способа восприятия.

Пешеходная эстакада над скоростной магистралью. Между многорядными полосами встречного движения – широкая разделительная. Ярдов двадцать. На разделительной ведутся строительные работы. Строят, скорее всего, платформу для рекламных площадей. Специальная техника вколачивает в грунт трубы-сваи. По эстакаде идет прохожий. Идет, никуда не торопясь. У человека нет никакого определенного маршрута. Возможно, просто разминает ноги. Которые несут его туда, куда глаза глядят. Человека заинтересовывает строительство внизу. Он останавливается посреди эстакады и смотрит, облокотившись на ограждение, как сваи одна за одной утверждаются в земле. Два бетонных сегмента ограждения рядом с ним заменены временными, пластмассовыми. Ближайший из них совсем не закреплен. Просто создает видимость безопасности. Наличие в любом коллективе раздолбая, манкирующего служебными обязанностями, вполне закономерно..

Сваезабивающая машина движется к эстакаде. Удар тяжелого молота – облако песчаной пыли – новая свая на своем месте. Неожиданный порыв ветра подхватывает песчаное облако, вздымает его вверх и швыряет прямо в лицо стоящего на эстакаде человека. Песок забивает человеку глаза. Человек чертыхается, трет их руками. Потеряв ориентацию, делает два шага влево. Неглубокая выбоина в асфальте. Попав в нее, ступня человека подворачивается. Человек теряет равновесие и всем телом заваливается на не закрепленный пластмассовый сегмент ограждения. Летит вместе с ним вниз. Эстакада не очень-то высока, футов двадцать. Слой песка довольно глубок и рыхл. Упав с такой высоты и на такую подстилку можно остаться в живых. Не исключена вероятность отделаться парой ушибов. С человеком так и происходит. Он падает на бок. Всего лишь перелом ключицы и вывих предплечья. Сейчас он очухается, встанет и пойдет искать ближайшую больницу. Не тут-то было. Управляемая автономной программой машина для забивания свай уже нависла над ним. Секунда – и очередная свая вколочена. Сквозь грудину человека она прошла, практически не встретив сопротивления. Нелепая, случайная смерть…

«Упс!» – говорит сам себе ангел, откуда-то сверху наблюдающий эту картину.

Все допустимо. Завтра продолжим.

Ангел

Небоскреб ангелу полюбился. Нехитрое житейское правило: если где-нибудь однажды тебе улыбнулась удача, хорошенько запомни это место. Старайся возвращаться туда как можно чаще. Вопреки сложившемуся стереотипу, в основе которого лежит наипошлейшая поэтическая метафора, удача – вовсе не птица. Она – тупорылая рыба. Из тех пород, которые всю жизнь могут прошляться где угодно, однако на нерест идут в одну и только в одну реку. Пусть в других реках и вода почище, и пожирателей икры поменьше – рыба, не взирая на всевозможные препоны, движется к единственному существующему в ее реликтовых примитивных мозгах истоку. Перепрыгивает через перекаты. Брюхом цепляет дно на мелководьях. Но неизменно добирается до пункта назначения и сбрасывает свой драгоценный груз. Самый сытый из всех любителей полакомиться рыбешкой – тот, кто вовремя окажется в конечной точке великого рыбьего паломничества. Ему не нужно прикладывать никаких сил. Не нужно напрягать никаких мышц, за исключением отвечающих за жевание. Рыба сдается тебе сама, без боя. Радостно. Даже в очередь иной раз выстраивается. Все одно – помирать. Биологическая программа выполнена. Чем быстрее, тем лучше. Кому-то непременно повезет. Почему бы и не тебе?

Ангел всегда следовал этому правилу.

Сейчас он находился в том же самом огромном кабинете с бронзовой люстрой, кожаным диваном и ручным хорьком. Последний был увлечен охотой, организованной для него хозяином. Посреди кабинета находилось что-то вроде вольера, в котором разгуливала дюжина живых цыплят. Подрощенных до того возраста, когда первородный желтый пушок сменяется первым робким пером. Вольер был огорожен бортиком, точно такой высоты, чтобы у цыплят не было возможности через него перебраться. Зато хорьку перемахнуть через бортик не составляло ровным счетом никакого труда.

Хорек начинал издалека. Делал вид, что обнаружил будущую добычу вот-вот только что. Замирал, чтобы не спугнуть цыплят прежде времени. Не спускал с них взгляда. Принюхивался. Бесшумно подкрадывался. Его гибкое продолговатое тело как будто бы струилось по полу. Подобравшись к вольеру на достаточное для прицельного прыжка расстояние, хорек взвивался в воздух. Приземлялся в гуще цыплят, вызывая среди них переполох. Цыплята, суматошно галдя, бросались врассыпную. Хорек хватал замешкавшегося птенца и прокусывал ему голову. После чего волок уже дохлого, но все еще бестолково дергающего крыльями цыпленка в дальний угол. Дохлых цыплят в углу скопилось уже около десятка. Хорек не был голоден и душил юных птиц исключительно ради спорта. Искреннего, невинного, ничем не замутненного убийства. Цыплячий переполох вскоре утихал, словно и не случилось ничего.

– Все то же самое… – задумчиво произнес хозяин хорька, с интересом наблюдавший за охотничьими поползновениями своего любимца. – Что птичья бестолочь, что бестолочь человечья. Никакой разницы.

Включился интерком и женский голос с глубокими бархатными нотками доложил:

– К Вам Джейк, сэр!

– Пусть заходит, – сказал хозяин хорька.

– Доброе утро, сэр! – поздоровался Джейк, зайдя в кабинет.

– Здравствуй, Джейк! Какие новости?

– Все в норме, сэр. Дела идут своим чередом, контракты выполняются, поступления приходят в срок. Вот только в «Одноглазой луне» вчера заварушка случилась. Темное дело, сэр. У Пигмея Вилли, знаете, наверное – тот самый бешеный немецкий бугай, что в прошлом году под Рождество заявился к Хорхе, который без спросу завел свое дело на четырнадцатом участке. Эти латины, они – ревностные католики. Почти такие же повернутые на религии, как итальянцы. Рождество для них – свято. В сочельник садятся всей семьей за стол, молятся и ждут звезду. Вот и Хорхе – сидит у себя дома, с ним жена и трое ребятишек. Мал мала меньше. Чистенькие, умытые и разодетые в пух и прах. На столе дымится какая-то их мексиканская рождественская дрянь. Вы же знаете, сэр, я не любитель всяких там чили и тако. И тут вваливается Вилли. У Хорхе при входе стояли два дундука-охранника. Парни Вилли их тихонечко подсняли. Ну, значит, вваливается Вилли и с ходу так заявляет: ты, Хорхе, баклан. Ты, Хорхе, по-бакланьи поступаешь. С тебя, Хорхе, причитается. Хорхе – на дыбы. Мол, никто ему не указ. Вилли так спокойненько переспрашивает: не указ, говоришь? Не указ! – подтверждает тот, а сам руками под столом шурует, то ли шары гоняет, то ли пушку ищет. Тогда Пигмей Вилли хватает его за грудки, одним рывком выдергивает из-за стола и выкусывает Хорхе кадык. Прямо на глазах у Хорхиного семейства. Швыряет Хорхе на пол, поднимает крышку супницы и выплевывает кадык в похлебку. После чего поздравляет вдову и сирот с Рождеством, желает приятного аппетита и удаляется. Так вот, у Пигмея Вилли вчера был юбилей. Он и его ребята отдыхали. Спокойно отдыхали, насколько понятие спокойствия соотносится с Вилли. Около полуночи в «Луну» зашел какой-то парень. Никто его прежде в «Луне» не видел. Чужак, одним словом. Уж что там Вилли на него взъелся – неизвестно. Да только взял Вилли бутылку бурбона, разбил ее о край стола, да и отмахнул «розочкой» парню голову. Не то, чтобы начисто, но зрелище было то еще. Кровища фонтаном и все такое. Само собой – суматоха, девки визжат. А когда поуспокоились, труп куда-то исчез. Бесследно. И кровь испарилась. Чертовщина…