Но если мы откажемся от бессмысленной аффектации и призовем на помощь здравый смысл (да будет он благословенен!), то при таком – здравом – рассуждении, и тут я уже говорю не как доктор, а как некий социальный гарант, мы поймем: за исключением каких-то экстремальных ситуаций, как то: болезнь Альцгеймера или последствия тяжелой черепно-мозговой травмы, от которых ты все равно не сможешь застраховаться, трагедий в твоей жизни, аналогичных тем, что ты себе выдумала, не случится. Шекия, надо отдавать себе отчет в том, что, если вынести за скобки всякую чрезвычайщину, ты никогда не останешься без куска хлеба, не станешь нищей в драматическом понимании этого слова. Ты, может быть, сменишь работу и, например, в шестьдесят лет будешь продавать цветы в цветочном магазине. Но это не фиаско, не катастрофа, не бомжевание и не голодная смерть. Спиноза большую часть жизни зарабатывал на хлеб выделкой линз и был этим весьма доволен. А Диоген на старости лет работал гувернером, окруженный любовью своих воспитанников. Так что, давай не будем драматизировать.

Стоит все это осознать, как тебе становится легче, и ты начинаешь думать о собственной профессии лучше, чем думала раньше. В случае Шекии Абдуллаевой – это серьезный интеллектуальный труд, особенность и прелесть которого заключается в том, что он дает ей поле для маневра. И если продавцу цветов, мягко говоря, трудно стать журналистом (что, в общем, не исключает других способов применения его способностей и талантов), то журналисту переквалифицироваться в продавца цветов не так уж сложно, да и в целом выбор специальностей у него будет огромный. Ты владеешь словом, умеешь работать с людьми и с информацией, и в результате имеешь профессию, которую можно использовать в совершенно разных областях человеческой деятельности.

Итак, когда ты пройдешь первый этап и признаешь, что тебе не грозят нищета и голодная смерть, когда ты подумаешь о своей работе не как о написании статей, а как об объеме полезных и востребованных навыков, то паника сама собой сойдет на нет. У тебя, Шекия, на самом деле, не так много шансов стать нищей и никому не нужной. Я бы даже сказал, катастрофически мало… Буквально – никакой свободы выбора в этом смысле!

– Вот с тобой поговоришь, сразу спокойнее становится, – все-таки мне повезло, что я дружу с лучшим психотерапевтом в России. – Но знаешь, мне кажется, что наш с Алинкой страх связан именно с нашими профессиями. Профессии у нас не материальные: было бы не так боязно, если бы мы что-нибудь руками делали – ну, там, маникюр или вот поварами работали, – киваю я на свою семгу в нежном соусе. – И еще одна проблема: бухгалтер в 65 лет – это опытный и ценный специалист, и юрист, и доктор тоже. Зато пожилой массовик-затейник – это как-то комично, что ли. А в нашей, журналистской среде вообще говорят: стареть в журналистике неприлично. Я, когда вижу на пресс-конференциях бабушек из каких-то непонятных, никому не известных газет, так вся сжимаюсь от жалости и от ужаса, что это – словно картинка из будущего. И я же понимаю, что они вынуждены писать эти заметки ради жалких гонораров, потому что денег не хватает. А заметки их совершенно не нужны в современной журналистике.

Я сейчас, кажется, разревусь – мне, и правда, безумно жаль этих пожилых людей.

– Знаешь, Шекия, проблема не в том, что пожилые журналисты – «это теперь не модно». Проблема в другом: ты переросла свою профессию и теперь подсознательно пытаешься найти в ней какие-то недостатки, изъяны, ужасы, которые на уровне «логики» оправдают твой уход из этой профессии. Мол, не могу же я дожить до старости журналистом, поэтому и ухожу в PR! Это такая игра подсознания с сознанием и сознания с подсознанием. Ты привыкла к профессии журналиста, ты ассоциируешь себя с ней, а потому бечь из нее – это для тебя, своего рода, самоубийство (на подсознательном уровне). На уровне сознания ты понимаешь, что тебя теперь увлекает и интересует совсем другое – реклама, PR и так далее. Но все новое страшит, в новом качестве ты еще не чувствуешь себя так же уверенно, как в прежнем. И вот снова «засада»… В результате твое консервативное подсознание, с одной стороны, и жаждущее перемен сознание, с другой, находятся в состоянии постоянного перетягивания каната, а в результате мы имеем эти бессмысленные гипотетические страхи. И все это надо просто понять и прекратить: оценить адекватно ситуацию, принять для себя решение о смене рода деятельности и уверенно двигаться в выбранном направлении. Да, сначала будет нелегко, но сначала всегда нелегко, однако же, тебя манят перспективы, а ты на них и работаешь. Вот и весь фокус.

Но если говорить о журналистике… Что ж, если тебе исполнится 70 лет, а ты к этому времени так и не станешь легендой какого-нибудь нового «рок-н-ролла», но будешь ходить на пресс-конференции, связанные с этим музыкальным направлением, возможно, это и будет как-то странно выглядеть. Хотя, должен заметить, что таких, как ты (тех, для кого этот «новый рок-н-ролл» – непонятное веяние нового времени), тоже будет немало, и они, вероятно, пожелают услышать именно твое мнение об этой пресс-конференции. Так что, и в такой ситуации я не вижу ничего катастрофического – если у тебя есть твой читатель, то он будет с тобой и в твои тридцать, и в твои семьдесят. Ты говоришь с ним на одном языке, вы понимаете друг друга, вас объединяют общие представления о жизни, вы помните и любите своего – того прежнего – «Пресли» или «Леннона», а не новых идолов. Право, у вас будет о чем поговорить! В конце концов, ты работаешь для своего читателя, а не для ньюсмейкеров.

Но возьмем другой пример: если ты всю жизнь писала то про какую-нибудь колхозницу-селянку, то про дизайн интерьеров и пришла на встречу с французским философом с вопросом о его творческих планах, то, конечно, это будет выглядеть несколько нелепо. Но если ты всю жизнь боролась за право инвалидов полноценно жить в нашем обществе и появилась на пресс-конференции, посвященной этой проблеме, то весь зал будет тебе аплодировать. И, кстати сказать, если в свои 70 ты все-таки станешь легендой этого «нового рок-н-ролла» (возникновение которого мы тут гипотетически предположили), потому что лично знала и была дружна с каким-нибудь «новым Элвисом» и «новым Битлзом», и делала про них первые публикации, рассказывала об их творчестве, когда они были еще никем и звать их было никак, то, поверь, сами музыканты, проводящие эту пресс-конференцию в каком-нибудь мохнатом 2047 году, будут приветствовать тебя вставанием.В общем, здесь очень важен вопрос соответствия. Я говорю о «попадании», о существовании в адекватном для тебя контексте. Ты берешь у меня самые профессиональные интервью, а потом спрашиваешь у меня, как тебе быть, когда ты потеряешь работу. Здрасьте, пожалуйста… У меня это вообще в голове не укладывается, и что мне тогда другим журналистам говорить, если у тебя такие настроения?

– Ой, Андрюш, я об этом напишу обязательно, ладно? – все-таки я – молодец, вот и Курпатов так считает.

– Да и потом, Шекия, неужели ты никогда не встречала пожилых людей, которые вызывали уважение и с которыми тебе доставляло удовольствие общаться?

– Ну, разумеется, встречала.

– Значит, надо быть именно таким человеком. Кстати, это очень выгодно, потому что тридцатилетнему специалисту гораздо легче обратиться за советом к коллеге семидесяти лет, чем к тому, кто старше его всего лет на десять. Потому что 30 и 40 – это еще конкуренция, а ты в свои 70 уже вне этого состязания, ты над ним. Вопрос не в зрелом возрасте, престарелом возрасте как таковом, а в том, что мы собой представляем в этом возрасте профессионально и личностно. Дмитрий Лихачев, рассказывающий о культуре в свои тридцать лет, и в свои семьдесят не становился менее интересным, наоборот. Массив знаний, который он анализировал, опыта, который он имел, компенсировал все, включая и стариковскую усталость, и, возможно, даже некоторую тенденциозность суждений…

Мне кажется, я буду очень симпатичной старушкой. Не стану брюзжать на молодежь и осуждать новые явления в моде. Конечно, постараюсь быть мудрой и завоюю популярность среди молодых, потому что с высоты прожитых лет и написанных книг смогу давать чрезвычайно осмысленные советы.