Степан проснулся на рассвете, посмотрел в окно: по стеклам, извиваясь, скатывались вниз дождевые капли. «То–то вчера плечо ныло», — подумал он и потер раненое плечо ладонью. Дождь был некстати. Он мог помешать наступлению красных войск на моздокском направлении. Накинув на плечи шинель, Степан осторожно прошел между спящими вповалку бойцами к сеням, разделявшим казачью хату на две самостоятельные половины: жилую и летнюю. На ходу достал кисет с махоркой, привычно скрутил цигарку, затянулся едким дымом. Скорей бы уже началось наступление. Вчера приходили в Георгиевск моздокские подпольщики, просили командование поторопиться с освобождением Моздока, пока бичераховцы не истребили посаженных в тюрьму патриотов. Спросил у них о жене — ничего не знают. Так же ничего не мог сказать и Денис Невдашов, добровольно перешедший на сторону красных под станицей Государственной. «Слыхал, говорит, будто бы тестя твоего Данилу посадили в тюрьму, а насчет жинки не слыхал, брехать не буду».

— Матерь божия, пресвятая богородица! — услышал он сквозь неплотно притворенную дверь летней комнаты, в которой размещался медицинский персонал полка, свистящий шепот, — ты сама женщина, должна понять, как мне тяжело...

Степан прислушался.

— ...Молю тебя, матерь божия, помоги мне... Убери ты с моего путя врага моего лютого, соперницу мою проклятую. Знаю, что это великий грех — желать смерти ближнему, да ить мне иначе нельзя: или она или я — двоим нам нет места на божьем свете. А грех я свой замолю. Ну хочешь, на коленях приползу в храм на твое успение? А как найду у Кузьмы деньги, то все отдам в церкву до копеечки...

Степан не удержался от соблазна взглянуть на молящуюся. Он приоткрыл дверь, просунул в нее голову. Это была Ольга. Она стояла на коленях перед иконой с теплящейся под нею лампадой и простирала к ней трепетные руки.

От образовавшегося сквозняка пламя в лампаде заколыхалось, грозя погаснуть, но Ольга не обратила на это внимания и только когда рядом спящая женщина заворочалась, натягивая на себя полу солдатской шинели, она очнулась от молитвенного экстаза и, поправляя на ней шинель, сказала ласково: «Спи, Христина, спи».

Степан быстро прикрыл дверь, смущенный услышанным, вышел из затхлых сеней на свежий воздух. В лицо ему ударили колючие дождинки. «Ноябрь — не тетка», — поежился Степан от порыва холодного ветра. На душе у него было скверно. Тюфяк, тряпка, ругал он сам себя, разнежился, раскорячился, как корова на льду: и ту люблю, и эту жалко. Как же: дни и ночи не отходила, пока в жару метался... жизнью, считай, обязан. Что теперь делать будешь, сукин сын? Не сделаешь из двух баб одну, не спаяешь вместе.

— Степушка! — горячие руки обхватили его шею, — истомилась я вовсе... любимый ты мой.

Словно хмелем от выпитой браги шибануло Степану в голову, сладкая истома прошлась ознобом по телу. С трудом удержался, чтоб не стиснуть в объятьях прильнувшую к плечу женщину.

— Ну что ты, Оля... еще выйдет кто, — пробормотал он, уклоняясь от ласки.

— Боишься? — в голосе Ольги нежность сменилась горечью. — Думаешь, ежли улегся спать между Сухиным и Клевой, так ты и ангел. Вон Титов тоже, кубыть, командир сотни, а живет отдельно от своих солдатов. И Манька с ним.

— Мне Титов не пример, — отвел Степан глаза от горящих глаз Ольги.

— Чистеньким хочешь остаться? — горечь в ее голосе сменилась презрением и даже злостью. — Перед благоверной своей. А как же я? Обо мне ты подумал?

— Ты же сама...

— Ах сама! — Ольга желчно рассмеялась. — Забратала теленочка несмышленого, глупого и увела к себе. Не выйдет, Степушка. Нет тебе обратной дороги. Не отдам я тебя твоей осетинке, так и знай. У нас ведь с тобой... — она снова прильнула к его груди, но тут же отпрянула в сторону, услышав, как кто–то стукнул уличной калиткой.

Это оказался посыльный из штаба.

— Так что, товарищ командир, вас вызывает комполка, — сказал он Степану без военной лихости ни в жестах, ни в голосе. Да и вид у посыльного был совсем не военный. На голове какой–то вытертый малахай, на ногах — сыромятные мачи, а на сутулых плечах — великолепный, издающий запах французских духов фрак.

— Ну и форма! — изумился командир сотни. — Где это ты приобрел такую амуницию?

— У одного буржуя в чемойдане нашел, — осклабился красноармеец. — Время идет к зиме, а я раздевши, ну и взял...

— Что ж, так и будешь носить с фалдами?

— Не, я энти крылья обрежу на портянки, — догадался красноармеец, о каких фалдах идет речь. — И будет у меня вроде спинжак. Сукно–то пощупай какое, — протянул он Степану «крыло». — Вот только без пуговок и на пузе коротковато, в самом нужном месте вырезал буржуй проклятый, чтоб, стал быть, и сам не «гам» и другим не дам.

«И с такими вот воинами мы бьем отборные белогвардейские части», — подумал Степан, припоминая недавний бой с дроздовцами, шедшими в психическую атаку строевым шагом и с папиросами в зубах.

В штабе кроме Кучуры и начальника штаба полка находилось еще несколько незнакомых военных, среди которых один в кавказской одежде бросился Степану в глаза. Где–то он уже видел этого широкоплечего одноглазого горца с сабельным шрамом через все лицо?

— Понимаешь, Журко, срочное дело, — шагнул навстречу вошедшему Кучура. — Наш полк передают в Шариатскую колонну. Знакомься: командир эскадрона Гапо Мусаев. Он со своими джигитами-чеченцами поступает в твое распоряжение. Лихие рубаки и разведчики.

Степан пожал руку командиру эскадрона, представился.

— Клянусь моим единственным глазом, я тебя и так знаю, — растянул тот в улыбке толстые губы.

— Я, кажется, тоже узнал тебя, Гапо, — улыбнулся и Степан. — Это не ты однажды пытался умыкнуть мою тещу?

— Ха-ха-ха! — зашелся в хохоте Гапо. — Вместо голубки поймали старую сову... Был такой грех, от правды никуда не денешься. «В краже клубники под новый год признаются», — говорят у нас в аулах.

— А у нас в деревнях говорят: «Кто старое помянет, тому глаз вон», — рассмеялся и Степан. — Признаюсь, Гапо, не ожидал встретить тебя среди красных.

— Судьба человека, что вода на тарелке, куда накренится — неизвестно, — ухмыльнулся бывший абрек.

Командир полка переводил удивленный взгляд с одного на другого и ничего не понимал из разговора: при чем тут старая сова и клубника под новый год?

— Значица, вы знакомы, — сделал он вывод. — Тем лучше. Присаживайтесь к столу и слушайте, про какую я вам буду гутарить морковку. Я только что от командира колонны Мироненко. Он поставил нашему полку ответственную задачу: утром шестого ноября — овладеть станицей Старопавловской и обеспечить правый фланг всей колонне с юга и востока. В это время Таганрогский артдивизион совместно с Первым Кубанским кавполком ударит вдоль Прималкинских высот и овладеет станицами Новопавловской и Аполлонской. Тебе, Журко, отводится в этой операции особая роль. Ты со своей сотней станешь в этой балке, — Кучура ткнул пальцем в разложенную на столе карту, — и в случае контратаки вражеской конницы нанесешь ей удар с правого фланга. Хлопцы у тебя лихие, думаю, не подведете. Хотя подожди... Казак Денис Невдашов не из твоей сотни?

— Из моей, — Степан выжидательно уставился на комполка.

— Я велел посадить его на гауптвахту.

— За что?

— За то, что отказался стрелять по противнику. Ты разберись с этим постыдным фактом, пока я тебя самого не наказал за плохую дисциплину в сотне. А теперь слухай, что ты будешь делать апосля...

Степан слушал командира полка и все больше утверждался в мысли, что взятие красными войсками станции Прохладной, а за нею и самого Моздока — дело каких–нибудь считанных дней. Поэтому он совсем не кипел от злости, когда после совещания в штабе зашел в бывшую казачью тюгулевку, переименованную при новой власти в гауптвахту.

— Что ж ты, Денис, сын казачий, так опростоволосился? — спросил командир сотни у своего подчиненного.

— Дед мой был казак, — махнул тощей рукой арестованный, — а я... Да ить пойми хучь ты меня, Андреич: как же я в него стрелять буду, ежли это мой станичник Ефим Дорожкин? Через площадь живем, в одну церкву молиться ходим... Да и день на позиции был картошечный.