— Ольга! — окликнула старая женщина молодую, — сдается мне, что в гнезде знов мало яичков.

Ольга выпрямилась и, отерев обратной стороной ладони взмокший лоб, кинула на свекровь насмешливый взгляд:

— Я, что ли, таскаю их из гнезда?

— Тебе ничего не скажи, сразу на дыбы, как тая кобыленка у Прокла Нехаева, — обиделась Гавриловна. — Говорю, что Пеструшка, должно, теряет яйца али несется где–либо в бурьяну, проклятая.

— Так вы, мамака, хотите, чтоб я сама вместо Пеструшки неслась в вашем гнезде? — нервно рассмеялась невестка.

— Тьфу на тебя, паскудницу, — махнула рукой Гавриловна. — Ты ей про Фому, а она тебе — про Ерему. А и то правда: пора уже... — добавила она, придерживая другой рукой передник с яйцами.

— Что пора? — вывернула глаза Ольга.

— Снестись, — ответила свекровь и злорадно поджала губы: мы–де тоже умеем насмешничать. — У всех людей, как у людей, внуки имеются, а тут и поняньчиться не с кем.

— Петух негож, мамака, — вздохнула Ольга и что есть силы хлестнула навозным комом по плетневым прутьям.

Свекровь тоже вспыхнула, намереваясь продолжить наболевший разговор о внуках, но звякнула клямка и в открывшейся калитке показался Кондрат Калашников.

— Здорово дневали, сваха, — поздоровался он с Гавриловной. — Помогай бог! — крикнул отдельно Ольге.

— Слава богу, бывай и ты здоров, сват, — ответила на приветствие старая женщина, а молодая — приветливо кивнула готовой.

— А хозяин где? — спросил Кондрат.

— Чума его знает, — ответила Гавриловна. — Давче на огороде, кубыть, ковырялся, а може, в сарае с конем займается... Ольга, покличь хозяина.

— Да не... не надо, — махнул рукой Кондрат, — мне хозяин ваш без надобностев, я вот к ней, — показал он пальцем на Ольгу. — Давче в Моздоке встретил ейную мамаку, просила приехать.

— Неча ей делать у родителев, тут своих делов невпроворот, — еще больше насупилась старая хозяйка.

— Да ить мое дело передать, — пожал плечами Кондрат, направляясь к калитке, — а ваше... Ну, покеда, бабы, мне еще к Недомерку забежать надоть, он тоже в Моздок сбирается, служит там.

Кондрат ушел, а молчавшая во все время разговора Ольга так же молча подошла к лохани с водой и принялась мыть руки.

— Что, ай уже пошабашила? — насторожилась свекровь.

— Пойду, мамака, в сарай слазию на подловку. Сдается мне, Пеструшка в сене гнездо устроила.

— Приметила, что ль? — разгладила морщины на лбу Гавриловна.

— Ага, приметила. Давче, когда вы со сватом гутарили, она по лестнице туда направилась.

— Ну надо же, до чего хитрая тварюга, — покачала головой Гавриловна, берясь за дверную ручку. — Снесется молчком и хучь бы тебе кудахтнула. Пошаборь, доча, по сену, авось наткнешься на кладку. Только не шандарахнись с лестницы, дюже она гнилая стала. Сколь разов гутарила Кузьме, замени, дескать, жердочку, а он, байгуш полтавский, знай на свою рыбалку кажон раз...

Гавриловна, ворча себе под нос, скрылась за дверью, а Ольга направилась к сараю. Она действительно видела вчера, как из чердачной двери выглядывала хитрая курица.

Поднявшись по шаткой лестнице к дверному проему, Ольга заглянула в него и вдруг присела на корточки от неожиданности: в чердачной полутьме она увидела своего супруга, стоящего на коленях и что–то увлеченно разглядывающего. «Должно, гнездо нашел, — подумала Ольга. Она хотела было снова выпрямиться и спросить Кузьму, много ли в гнезде яиц, но ее удержали от этого намерения странные движения его рук. Похоже, он пересыпал что–то над шапкой из одной руки в другую и при этом счастливо смеялся. «Батюшки! Неужели деньги?» — изумилась она, слыша звенящий металлический шелест. К этому времени глаза ее привыкли к полутьме, и теперь уже она явственно видела, что Кузьма пересыпает из руки в руку золотые монеты. Точь-в-точь, как пересыпают на речном берегу камешки маленькие дети.

Ольга выпрямилась, поставила коленку на дверной порожек, намереваясь забраться на чердак и поближе рассмотреть сокровище; в тот же миг привлеченный шорохом Кузьма дико взглянул на появившуюся в двери человеческую фигуру и, крутнувшись к ней спиной, зашуршал сеном.

— Гля, чего это ты тут делаешь? — спросила Ольга, поднимаясь с колен и отряхивая пыль с подола юбки.

— Да это... — обернул к ней растерянное лицо тяжело дышащий муж, — сену щупал. Дай, думаю, проверю, а то складали ее, сама знаешь, с сырцой — как бы не загорелась, упаси бог.

— Тю на него, — усмехнулась жена. — Скоро новую сену косить, а он старую проверяет. Ну и как она?

— Слава богу, сухая, чисто порох, и духмяная, будто только скошена. А ты чего сюды заперлася?

— Мамака послала гнездо курячье поискать. Пеструшка, шалава, где–то несется втихую. Ты, случаем, не нашел яйца?

— Не, — помотал головой Кузьма. — Можа, в том углу, под застрехой?

«Дурак-дурак, а хитрый, — усмехнулась про себя Ольга, окидывая взглядом подловку. — ишь как прикинулся, другой и умный так не смогет».

Вскоре она нашла гнездо. Оно действительно оказалось под застрехой, в нем лежало с полдесятка яиц. Ольга поклала их в подол, направилась к выходу.

— А ты, что ль, ночевать тут собрался? — спросила мужа, ставя ногу на лестницу.

— Не, — покачал Кузьма кудлатой головой, — я тольки ишо в одном месте пощупаю и за тобой заследом...

— Ну-ну, — с усмешкой взглянула на него Ольга и, спустившись на землю, протянула подол с яйцами вышедшей из времянки свекрови: — Вот держите, мамака.

Та обрадовалась, зацокала языком:

— Я ж говорила, говорила! Ах ты вертихвостка хохлатая. Надо же чего удумала, холера ей в бок, на чердаке гнездо облюбовала, как будто ей в курятнике места нет. Ты, часом, не застала там?

— Кого? — невпопад опросила Ольга, занятая мыслями о золотых червонцах.

— Как кого? — уставилась на нее Гавриловна. — Курицу, кого ж ишо.

— Нет, не застала, — опомнилась Ольга и лукаво повела глазами. — Там, мамака, петух сидит.

— Какой петух?

— Кузя, хозяин наш.

У Гавриловны подскочили на морщинистом лбу белесые уголки бровей.

— Тьфу на тебя, — заругалась беззлобно, — язык у тебя, бабонька, чисто кидьжал. Чего ж он тама делает?

— Сену щупает.

Гавриловна скривила в скорбной усмешке рот.

— И-ех, грехи наши тяжкие! — вздохнула она. — Не то щупает чадунюшка, паралик его расшиби, — и с сердцем пнула мурлыкающую под ногами кошку.

А Ольга, засучив рукава, принялась за свои лепухи. «Интересно, где мой дурак взял столь денег? — не выходила у нее из головы при этом надокучливая мысль. — Неужели накопил по рублю-полтинничку или, может быть, нашел припрятанные палашей?». Перед нею встало бородатое лицо покойного свекра. «Лапушка, озолочу!» — пришли на память страстные слова, которые он шептал ей в свадебную ночь, сжимая в медвежьих объятиях. Скорей бы уже слезал Кузьма с подловки, до того хочется взглянуть на сокровище — просто сил нет терпеть.

Наконец муж откликнулся на ее мысленные призывы. Спустившись с чердака, он взял в сарае подъемную сеть и направился к «Хархалевой ямине» за своей рыбацкой удачей. В ту же минуту Ольга птицей вспорхнула на чердак и принялись отыскивать спрятанные под сеном деньги. Сенная труха липла к ее вспотевшей шее, набивалась в глаза и за пазуху, но она ее не замечала и продолжала переворачивать душистые груды. Что за притча? Или, может быть, ей все это померещилось и Кузьма никаких денег не пересыпал из руки в руку? Или, может быть, клад провалился сквозь потолок и ушел в землю? Ольга, тяжело дыша от нелегкой работы, окинула растерянным взглядом свободное от сена чердачное пространство: в углу валяются сгнившие от времени клешни хомута и сломанное колесо от прялки, а под застрехой, освобожденной от сена, сложенный вдвое рваный, весь покрытый зеленой плесенью сапог, принадлежавший раньше старому Вырве. Ольга плюнула в сердцах и, решив доискаться истины «не мытьем, так катаньем», то есть через самого Кузьму, спустилась с небес на землю в прямом и переносном смысле этого выражения.