Между тем моторный гул нарастал. Вот уже сквозь него прорывается зловещий лязг гусениц. Хоть бы скорее! Николай почувствовал, как горячо вдруг сделалось шее. Рывком расстегнул ворот гимнастерки, неотрывным взглядом впился в лежащий перед ним пустырь с важно шествующим по нему стадом гусей. И хотя ждал с секунды на секунду появления танков, все равно вздрогнул сердцем при виде выползающей словно из–под земли грязно–серой башни с орудийным хоботом посредине.

— Зарядить бронебойным! — скомандовал он каким–то самому себе незнакомым голосом.

Соснин подхватил поданный Савельевым блестящий снаряд, точным движением послал его в казенник орудия. Сочно звякнул затвор. Наводчик, ухватившись за рукоятки подъемного и поворотного механизмов, втиснул правый глаз в резиновый обод прицела. Он увидел, как в обе стороны горизонтальной линии перекрестия шарахнулись из–под танка гуси. «Еще б чуть–чуть и задавил, паразит», — подумал Ахмет, подводя перекрестие под брюхо ползущего чудовища с черно–белым крестом на броневом панцире. Эге! Да их уже на пригорке целых три. Слева и справа от головного танка показалось еще по одной такой же камуфлированной уродине.

— По переднему танку, бронебойно–зажигательным, прямой наводкой…

Но Николай не успел договорить команду. Страшный взрыв заглушил его слова, от которого ощутимо вздрогнула земля и заметно покачнулся ведущий танк. Он словно с ходу наскочил на огромный дуб, с которым так схож оказался султан взорвавшейся противотанковой мины.

— Готов! — крикнул Соснин, с радостным изумлением глядя на клубы дыма и пыли, взвихрившиеся над покалеченным танком.

— Молодцы минеры! Угадали, куда подсунуть.

Ползущие за своим вожаком две другие машины тоже остановились с видом недоумевающих шакалов, один из которых вдруг ни с того ни с сего угодил лапой в капкан. Они угрожающе повели из стороны в сторону стволами пушек, будто вынюхивая виновника гибели своего предводителя.

— По правому танку — огонь! — скомандовал Николай.

Бейсултанов крутнул маховик, поймал в перекрестие прицела днище танка, рванул на себя рукоятку спуска. «Сорокопятка» свирепо тявкнула, и над танком закурился синий дымок.

— Ага, клепаная кастрюля! — торжествующе взмахнул кулаком Ахмет, снова приникая к наглазнице прицела и наводя орудие на очередной танк.

Из соседнего переулка залопотал ручной пулемет, там заметили выпрыгивающих из люка горящего танка членов экипажа.

— Огонь! — подавал команду Николай. — Огонь!

Пушка выстрелила раз и еще раз. Но тщетно: танк, дав задний ход, успел спрятаться за броню своего менее удачливого партнера. За нею же искали спасения от пулеметных очередей оставшиеся в живых танкисты.

— Что же ты, Ахмет? — упрекнул наводчика командир орудия.

— А что я, товарищ сержант? — развел руками Ахмет. — Ты же видишь, снаряд от него, как горох от стенки. Эх, мне бы гаубицу, я бы ему показал, на чем кишмиш растет.

— В брюхо надо бить.

— Ва! Что, я сам не знаю, да? Если б он встал на задние ноги, я б ему в брюхо стрелял. Гляди, гляди! Он из–за борта пушку высовывает, заметил нас, собака.

У Николая пробежал холодок по спине, когда он увидел черный зрачок вражеской пушки, уставившийся немигающим взглядом на их позицию. «Сейчас ударит!» — пронеслась последняя в его жизни мысль.

Мальчишки недолго сидели под кирпичным забором. Услышав ответную пушечную стрельбу, они решили, что это бьют по наступающему врагу их друзья–артиллеристы из ГУТАПа и что сидеть под чужим забором в такой исторический для Моздока час просто неразумно и даже подло. Когда же до их слуха донеслись пулеметные очереди и одиночные винтовочные хлопки, они не сговариваясь вскочили на ноги и побежали к Горьковской улице. Выглянули из–за угла — на ней ни единого живого существа. Собак и тех не видно. И люди, и животные попрятались, заслышав тяжелую поступь войны. Даже дома и времянки зажмурились от страха, чтобы не видеть этой незваной жестокой гостьи — сегодня хозяева не открыли в своих жилищах ставни.

Вот и знакомая калитка. Минька уже взялся за щеколду, когда внутри ГУТАПа так грохнуло, что зазвенело в ушах и закачалась земля под ногами.

— Ого! — только и мог выговорить Минька, невольно приседая, как тогда под забором. Австралия тоже присел, втянув голову в узкие, худые плечи. Так они сидели, пока где–то совсем рядом не взревел мотор.

— Танки, должно, — сказал Мишка, озираясь по сторонам. — А что если они сюда попрут?

— Во дворе спрячемся, — ответил Минька, выпрямляясь и снова берясь за щеколду.

Друзья на цыпочках, словно боясь кого–нибудь разбудить, прошли по двору к распахнутой настежь двери конторы, из которой валила клубами синеватая, страшно вонючая пыль, и остановились, пораженные. У самого порога лежал, скорчившись, как от колик в животе, Костя Савельев. Он не шевелился. Из–под ремня у него растекалась по грязному полу бордовая лужа.

У мальчишек перехватило дыхание. Еще не разглядев в пылевом тумане своих друзей–десантников, они уже поняли, что здесь произошло страшное и непоправимое. Пушка валяется на боку. Возле нее, запрокинув голову за станину, лежит наводчик Ахмет Бейсултанов. У него нет одного сапога, а гимнастерка вся в кровавых клочьях. Не сразу дошло до детского сознания, что сапога нет вместе с ногою, а гимнастерка искромсана осколками от снаряда.

— Они убитые! — крикнул Минька, склоняясь над растерзанным телом азербайджанца. — Дядя Ахмет! — схватил он его за плечи. Почувствовав под ладонью теплое, взглянул на нее с ужасом: ладонь была красная, словно в калиновом соку.

— Дядя Ахмет! — со слезами в голосе повторил Минька, вытирая ладонь о собственные штаны и окидывая помещение взглядом затравленного зайчонка. Кругом мертвые! Ни одного человека — живого. Да как же это так? Давно ли он ел с ними кашу, помогал рыть вон ту траншею, а сегодня… Где же командир орудия Николай? Лежит на дне траншеи у самой стены. На нем — осыпавшиеся куски глины и пустая гильза от пэтээра. Тут же сидит второй номер бронебойщик, уткнувшись каской в стенку окопа. Со стороны посмотреть — спит человек, сморенный усталостью.

Минька поднялся с корточек, обойдя убитого наводчика, заглянул в стенной пролом: на пустыре, за садами горел немецкий танк, слева от него стояло друг за другом еще два танка, между ними мелькали человеческие фигуры в сером.

— На буксир берут, — задышал Миньке в ухо Австралия. — Видишь, у него бок разворочен. Крепко ему влепили наши.

Сзади хрипло запищало. Мальчишки оглянулись — это пищал телефон. Снова обойдя убитого артиллериста, ребята наклонились над телефонным ящиком. Минька боязливо вынул трубку из ладони сраженного осколком связиста, приложил к уху.

— «Фиалка», «Фиалка», я — «Кипарис»! — кричал в ней чей–то встревоженный голос. — Почему молчишь? Что случилось?

Минька посмотрел на своего дружка, потом на лежащих вокруг орудия артиллеристов, с трудом сдерживая слезы, ответил в трубку:

— Всех поубивало.

— Что? Кого поубивало? Кто говорит? — всполошилась трубка.

— Я говорю, Минька.

— Какой еще к черту Минька?

— Калашников. Мы тут с Мишкой–Австралией, с Луковской улицы пацаны.

— Гм… Почему молчит орудие?

— Оно на боку валяется.

— А пэтээр?

— Их тоже поубивало.

— А немецкие танки где?

— Вон там, на пустыре, возле станицы. Один горит и другой с разбитыми колесами.

— Подожди, я сейчас… — голос в трубке умолкнул.

Минька еще некоторое время подержал ее, затем положил на обтянутую блестящей кожей коробку. В голове у него стоял невообразимый ералаш. Вокруг валяются трупы вчера еще улыбавшихся людей. За дорогой — фашистские танки. Это они убили его взрослых друзей. Эх, жаль, что пушка лежит на боку, а то бы он саданул из нее по проклятому фрицу. Ведь они с Мишкой знают, как из нее стрелять. Вон и снаряды лежат под полом в ровике.

Откуда–то слева зататакал наш пулемет. Мальчики выглянули в пролом. Так и есть: оставшийся невредимым танк потащил за собой на буксире своего подбитого сообщника.