— Должно быть, сом ударил, — сделал предположение Рогачев.

— Или сазан, — возразил Донченко. — Здесь, наверно, сазаны килограмм по двадцать, а то и больше. Вот бы нам в Зимовники такую речечку.

— Нам бы в Миллерове тоже такая не помешала — летом выкупаться негде. Разве за тридцать километров наездишься на Калитву?

— Что, ай совсем нет в городе?

Рогачев вздохнул.

— А у вас есть? — ответил он контрвопросом.

— Паршивенькая, но есть. Малая Куберлейка называется. Воробью по колено, летом местами пересыхает начисто, а все же река, даже на карте обозначена. У нас ведь иной раз как поднимется пыльная буря — солнца весь день не видать.

— А говорил, в вербы побежишь, если домой отпустят, — хмыкнул Рогачев. — Какие же в пустыне вербы?

Донченко вздохнул:

— Это мой дед так акациевую рощицу назвал в память о своей «Вкраине». Насажали как–то всем миром в одной балочке. Мы туда с Наташкой гулять ходили. Как–то она там без меня…

— Давно уже и думать про тебя забыла, — подзадорил друга Рогачев.

— Ну, уж это ты брось, — нервно хохотнул Донченко, — она не такая.

— Что ж в ней особенного?'

— Не знаю. Только она серьезная очень и такая красивая, что страшно делается, когда на нее глядишь.

— Я когда на Бабу–Ягу смотрел в «Василисе Прекрасной», мне тоже страшно делалось, — съязвил Рогачев.

— Думаешь, очень смешно? — вздохнул Донченко. — Нет, брат Данило, такую девушку, как Наташа, днем с огнем не сыщешь, нету таких больше. Интересно, из–под чего эта посудина? — вынул он из окопной ниши бутылку КС.

— Из–под водки, небось, — ответил Рогачев, зевая. — Ты любишь водку?

— Нет, я ситро больше любил. Бывало с Наташей…

В реке снова всплеснуло. Потом еще и еще. Впереди слева рявкнул вражеский пулемет. Трассирующие пули мелькнули в темноте красными светляками.

— И чего зря патроны тратит? — проговорил Донченко. .

— Для отвода глаз, — отозвался Рогачев. — Делает вид, что остерегается нашего десанта. Думает, тут дураки, не понимают его хитрости. То все ракеты пускал, а сегодня — хоть бы одну.

— Тсс! Слышишь? По–моему, это уже не рыба, — прошептал Донченко.

Бойцы прислушались: в промежутках между пулеметными очередями и одиночными минометными выстрелами доносились с реки мерные,, едва слышные удары весел.

— Десант! — горячо дохнул Рогачев в ухо товарищу. — Давай передай по цепи.

Однако Донченко не успел выскочить из окопа. Справа взвилась в воздух белая ракета и, описав дугу, рассыпалась над водой искрами. И тотчас ударил пулемет, теперь уже с нашего берега. Рогачев увидел, как при угасающем свете ракеты повалились друг на друга сидящие в передовой лодке немцы. Один из них закричал не своим голосом.

— Стреляй, чего ждешь! — крикнул Рогачев товарищу и застрочил из автомата в темноту, на крик раненого врага.

Снова взвилась в небо ракета, осветив поверхность Терека и плывущие по нему многочисленные лодки противника. Некоторые из них уже приближались к правому берегу.

— Шнелль! — хрипел за кустами, совсем уже рядом с окопом ненавистный картавый голос. Слышно было, как забултыхались в воде, выбираясь на берег, немецкие автоматчики. Короткие очереди из их автоматов замелькали перед глазами обороняющихся.

— Ах, черт! Опять потухло, не видать гадов, — сокрушался Донченко, поливая свинцом из автомата незваных гостей. Стрелял наудачу — авось зацепит. И тут его осенило: бутылка с горючей жидкостью! Он нащупал в нише окопа огнеопасную поллитровку, размахнулся и запустил ею в стоящее неподалеку дерево. Звякнуло стекло, — и тотчас вспыхнуло над берегом яркое пламя, выхватив из непроглядной тьмы прибрежные кусты и вражеских солдат, бегущих между ними.

— Бей их, Данило!

Бой разгорался. К автоматной и пулеметной трескотне примешалась минометная стрельба, а вслед за ней обрушилась на передний край ночной схватки артиллерия: немецкая — на обороняющийся берег, советская — на русло реки. Освещаемые вспышками разрывов и ракетами, крутились в водоворотах Терека обломки разбитых снарядами лодок и понтонов. Попытка врага высадиться на южный берег незамеченным не увенчалась успехом. Но плацдарм он все же захватил — одновременно в двух местах: в районе Предмостного и Кизлярского, в стыке между 8‑й бригадой и 151‑й стрелковой дивизией. Тщетно старались сбросить в воду переправившихся автоматчиков бойцы 1‑го и 2‑го батальонов. Поддерживаемые артиллерией и авиацией, фашисты всякий раз отбивали их контратаки. А из–за реки прибывали все новые и новые подразделения ударной 370‑й пехотной дивизии генерал–майора Клеппа. «Поезд войны», по образному выражению командующего армией

Клейста, направился к Терскому хребту в соответствии с утвержденным в ставке расписанием.

Все так же сияло над миром солнце, по–прежнему безмятежно и неторопливо плыли в голубоватой выси облака, а на земле грязные от пота и пыли люди остервенело бросались друг на друга, и убивали, убивали, убивали.

— Гляди, Данило, танк ползет! — толкнул Донченко локтем товарища.

Но Рогачев и сам смотрел во все глаза на приближающуюся со стороны Предмостного рычащую громадину. Остановившись поодаль, она прямой наводкой стала расстреливать из своей, длинной, с набалдашником пушки передний край.

— Данило, давай заткнем ему глотку.

— А как?

— Подползем и ахнем гранатами.

— Давай, — согласился Рогачев.

Взяв в руки по противотанковой гранате и по бутылке КС, друзья выбрались из окопа и, прикрываясь высоким бурьяном, поползли к танку. А вокруг все рвалось, горело, свистело и стонало. Вот уже сквозь заросли бурьяна хорошо видны черно–белый крест. на броне танка и пышногривый лев с оскаленной мордой на желтом фоне.

— На–ка тебе, немецкий лев, нашего русского медведя! — прошептал Донченко и первый швырнул гранату. Она испуганной куропаткой взвилась над бурьяном. Вслед за нею полетела граната Рогачева. Вздрогнула от страшного взрыва земля, и танк, словно подавившись очередным снарядом, замолчал. Над ним заклубился дым.

Теперь скорей назад, в окоп. И вот тут–то отказала выдержка у отчаюги–ростовчанина со станции Зимовники: стремясь побыстрее достичь безопасного места, он приподнялся и сделал короткую перебежку. Этого оказалось достаточно для другого танка. Раздался пушечный выстрел, и Вася Донченко ткнулся лицом в развороченную снарядом землю. Эх, Вася, Вася! Не сходить тебе с рогаткой в твои вербы, не обнять там Наташу, красивей которой нет во всем белом свете. Рогачев втащил мертвого друга в окоп и заплакал над ним зло, по–мужски неумело и страшно.

У немецкого повара, что расположился со своей походной кухней у Калашниковых, совсем не поварское обличие. Он худ и бледен. Его костлявое лицо с длинным острым носом и маленьким, словно стесанным к шее подбородком часто морщится от приступов изжоги.

— Вэг! [5] — сказал он хозяевам вместо приветствия, когда впервые перешагнул порог их жилища и жестом руки показал, как это надо понимать в переводе на русский язык.

— Рус тшеловек ист никс тшеловек, дойч тшеловек — ист господин, — объяснил он свое поведение Миньке, повстречав его во дворе на следующее утро и вложив в эту русско–немецкую фразу всю свою убогую философию, почерпнутую из человеконенавистнических проповедей доктора Геббельса.

— Сам ты Кукуш, — улыбнулся в ответ Минька, поражаясь удивительному сходству этого спесивого Немца с удодом, которого местные жители называют кукушкой.

— Я, я [6], — согласился немец, далекий от мысли, что его обозвали в глаза, и поощрительно похлопал мальчишку по плечу.

Так состоялось знакомство поработителя с порабощенным. В последующие дни Минька только и знал, что таскал воду для полевой кухни, расположившейся тут же, во дворе, рубил дрова, крутил мясорубку, чистил тяжелые кованые сапоги с широкими голенищами и мыл котлы.