— Так точно, товарищ гвардии лейтенант, держится, хотя и тяжело… Это хорошо еще, что нам танк помог.

— Какой танк?

— А бог его знает. Громадный такой. Немцы по нем из орудий бьют, а от него снаряды, как от стенки горох. Вы бы посмотрели, как он гонял фрицев по Кизлярскому, бежали от него аж пыль столбом. И моряки лихо бьются.

— А 6‑я не слыхал как?

— В 6‑й плохо. Через нее из Раздольного танки прорвались,, штаб батальона и тылы подавили. Из Чеченской балки подводчик прискакал, говорит, что командир и комиссар погибли. Один только начальник в живых остался.

— Ах, черт! — заругался Мельник. — А ты не врешь?

— Зачем бы я стал врать? — насупился связной. — Потому и к вам прибежал.

Мельник посуровел взглядом.

— Передай своему командиру, что боеприпасов я ему подброшу с наступлением темноты, теперь уж недолго ждать, — взглянул он мельком на солнце. — И еще передай, чтоб держался до последнего, скоро помощь придет с Малгобека.

— Есть, товарищ гвардии лейтенант! — козырнул связной и побежал по траншее.

— Ну как, политрук? — повернулся Мельник к Мордовину.

— Молодцом, комбат!

Мордовин заглянул в глаза командиру роты, словно хотел рассмотреть что–то в глубине его души, и продолжил взволнованно: — Федя! Я рекомендовал тебя при поступлении в партию. А сейчас рекомендую и приказываю как старший по службе взять на себя командование батальоном. На себя беру обязанности комиссара, — он немного подумал и добавил: — Другого выхода у нас нет.

Федя как–то часто–часто заморгал густыми ресницами, крепко сжал руку Мордовина выше локтя и крикнул звенящим голосом:

— Ну, комиссар! Дуй в таком случае во взвод связистов Васильева, им сейчас тяжелее всех приходится, а здесь я и сам управлюсь.

Несмотря на смертельную усталость от продолжавшихся весь день боев, Мордовин плохо спал в ту ночь. Ему все снился один и тот же эпизод из боя: огромный немец с перекошенным от страха и ярости лицом замахивается на него штыком, а он сам жмет что есть силы на спусковой крючок пистолета и слышит лишь пустые щелчки. Он просыпался с гулко бьющимся сердцем, скручивал цигарку, выкуривал ее под монотонное турчание забравшегося в блиндаж сверчка и разноголосый храп боевых друзей и снова забывался тревожным сном. Проклятый немец! До самого рассвета он продолжал наскакивать на безоружного политрука, держа наперевес блестящий, с широким лезвием штык.

Проснулся чуть свет с головной болью и с тоской в сердце. Удастся ли сегодня устоять перед врагом? Придет ли, наконец, подкрепление из тыла?

Снаружи послышались шаги. Мордовин потянулся к пологу, заменяющему в блиндаже дверь, чтобы посмотреть, кто поднимается по ходу сообщения, и в следующее мгновенье вытянулся по стойке «смирно»: на пороге стоял начальник штаба бригады в сопровождении двух бойцов.

— Бригада жива! — были первые его слова, и они прозвучали в предутренней тишине как приветствие.

Все, кто еще оставался на нарах, вскочили на ноги и окружили доброго вестника. Хотя вести оказались и не такими уж добрыми. Вчера немецкие танки «проутюжили» командный пункт 2‑го батальона. Но потерь больших нет. Начальник штаба батальона и его писарь собирают людей в Чеченской балке. Туда же перебрался из Вознесенской и штаб бригады. Красовский отдал приказ: всем подразделениям передислоцироваться во второй эшелон обороны, то есть на гребень Терского хребта.

— В связи с тем, что командир 2‑го батальона ранен и отправлен в госпиталь, временно командиром батальона назначаю лейтенанта Мельника, — подытожил свою информацию начальник штаба.

— Выходит, ты теперь у нас дважды комбат, — усмехнулся присутствующий при разговоре командир минометной роты.

— Почему дважды? — удивился начальник штаба.

— А его вчера комбатом Мордовин назначил. Вот только обмыть повышение не успели…

Начальник штаба улыбнулся, с одобрением взглянул на покрасневшего от неловкости политрука. Он редко улыбался, этот суховатый, не терпящий панибратства и легкомысленного отношения к службе капитан.

Военфельдшер Вера Колодей в изнеможении опустилась в густую, нагретую солнцем люцерну, с отчаяньем взглянула на отроги Терского хребта — до него еще далеко, а сзади все ближе подступает ружейная и минометная пальба.

— Не могу больше, дядя Саша, — жалко улыбнулась она своему подчиненному, пожилому, с пушистыми рыжими усами санитару.

— Отдохни, дочка, — великодушно разрешил дядя Саша, тоже присаживаясь на корточки возле носилок с тяжелораненым бойцом, которого они вдвоем несли к узкоколейной железной дороге, соединяющей Моздок с Малгобеком. — У меня самого руки ломит. Они сели да уехали, а мы теперя рви пупок…

«Они» — это медицинский персонал санитарного взвода, отступивший в тыл с частью раненых. «Вас с остальными заберем вторым рейсом», — пообещал фельдшеру командир взвода на прощанье.

— Пить… — простонал раненый, облизывая почерневшие от страданий губы.

— Потерпи, миленький, потерпи, — склонилась над лицом раненого Вера. — Сейчас мы тебя привезем в санроту, там будешь пить, сколько тебе захочется.

— Пить, — повторял раненый, вращая бессмысленно вытаращенными глазами. По–видимому, он не слышал ласковых слов фельдшера.

Мамочка родная! Он же совсем еще мальчишка, с облупленным носом и светлым пушком на щеках. Да и другие… Лежат в ряд возле железнодорожной насыпи среди кустиков чахлой полыни и мучаются под горячим кавказским солнцем. И некуда их деть пока, и нечем укрыть от палящих лучей. Скорей бы возвращались повозки… Кажется, одна уже тарахтит. Вера повернула голову: по пыльной дороге, протянувшейся рядом с узкоколейкой, мчалась к ним запряженная тройкой лошадей повозка. Ну, слава богу, недолго пришлось ждать.

— Давай, дядя Саша! — крикнула Вера, вскакивая на ноги и хватаясь за ручки носилок. Откуда взялись силы! Путаясь сшитыми по распоряжению самого командира корпуса брезентовыми сапогами в высокой, до колен траве, потащила носилки к дороге.

— Тпру–у!

Лошади вскинули морды, затоптались на месте. Над передком повозки приподнялся красноармеец. Да это же Митька Хрукало! Писарь батальона. Верин воздыхатель и покровитель. В тот памятный для Веры день, когда она прибыла в распоряжение минометной роты 2‑го батальона, он самый первый проявил к ней внимание, принеся из кухни котелок с супом. «Ешь», — сказал сердито и покраснел до корней своих светлых с рыжинкой волос. Потом он еще не раз заходил в санитарный взвод, куда определили Веру на службу, записывал в ведомость какие–то данные со слов главврача и по–прежнему сердито взглядывал на новенькую медсестру. Увидев однажды у нее в руках маленький трофейный «вальтер» и узнав, что подарил ей этот пистолетик лейтенант Куличенко, писарь еще сердитее насупил белесые брови и пообещал подарить при случае настоящий пистолет, а не какую–то игрушку.

— Вы чего здесь торчите?! — крикнул Хрукало. — Не видите, танки идут.

Вера обернулась назад и обмерла: слева по полю, наискосок от позиций 6‑й роты мчались прямо на нее немецкие танки.

— Садись скорее в повозку! — снова донесся к ней отчаянный крик писаря.

Вера было бросилась на этот спасительный призыв, но тут же опомнилась, вернулась, подхватила с земли ручки носилок.

— Дядя Саша, — прошептала она севшим от страха голосом, — быстрей в кукурузу!

Ноги заплетаются в предательской гущине люцерны, сердце бешено стучит в груди, отдаваясь толчками крови в висках, во рту — сухо, как в пересохшем колодце. Опустила носилки между стеблями кукурузы (хорошо, что она недалеко от дороги) и побежала назад к узкоколейке. А танки совсем уже близко. Задыхаясь от бега, подхватила под мышки первого попавшегося раненого, поволокла по люцерне, краем глаза увидела, что Митька Хрукало тоже тащит на себе сплошь забинтованного бойца. Нет, не успеть перетащить остальных. Из последних сил доволокла Вера беспомощного человека до спасительных зарослей и упала рядом с ним, вся сжавшись от ужаса перед надвигающейся громадиной. Дико заржали лошади, поднимаясь на дыбы и пятясь вместе с бричкой к железнодорожному полотну. «Стой, черт!» — раздался отчаянный Митькин голос. Его заглушила пулеметная очередь. «Все!» — зажмурилась Вера, каждой частицей тела ожидая, как вот сейчас, через мгновение навалится на нее эта лязгающая стальными челюстями смерть. Не помня что делает, она выхватила из кобуры «вальтер» и выстрелила в танк. Он проскрежетал в двух шагах от кукурузного поля, и Вера осталась жива. Не веря своему счастью, она из–под руки взглянула на уползающее чудовище, и в глазах у нее потемнело от жуткого зрелища: танк, круто развернувшись на одной гусенице, направился к узкоколейке, под насыпью которой лежали тяжелораненые бойцы. Некоторые из них, судорожно дергаясь, пытались переползти через насыпь. Но поздно: фашистский зверь уже вычерчивал на земле ребристые восьмерки. Вера вскрикнула и, вскочив на ноги, бросилась прочь от этого кошмара.