— Понимаю, все понимаю, милый Юрий Петрович. Слушаю вас.

— Видите ли, Виктория Александровна,- — запинаясь, продолжал гость. — Я человек одинокий. Книжный. Но вот встретил человека, которому… который… — Юрий Петрович окончательно сбился.

— Знаю, знаю! — и Виктория Александровна положила свою матовую, холеную руку на руку гостя. — И одобряю ваш выбор.

Юрий Петрович испуганно встрепенулся:

— Какой выбор? Что вы! Что вы! У меня и мыслей таких не было…

— Она милая, славная девушка, — не слушая его, говорила Виктория Александровна. — От всей души хочу и вам и ей счастья.

Юрий Петрович поднял на хозяйку скорбные глаза:

— Она не любит меня. Она любит другого.

— Что вы! — замахала руками Виктория Александровна. — Да у нее в Москве и знакомых нет. Живет как монашка. Я-то уж знаю… — и осеклась. Разве и ей все время не казалось, что у Галочки есть тайна и эта тайна, конечно, связана с несчастной любовью!

Юрий Петрович сидел понурый, уныло помешивал чайной ложечкой в стакане.

— Ничего, все устроится, Юрий Петрович. Образуется. Увидите. Я поговорю с Галочкой. Все узнаю…

Когда гость ушел, Виктория Александровна позвала Галочку. Забрались с ногами на диван и, выключив свет, разговорились о том о сем. Пришлось к слову, и Виктория Александровна начала длинный рассказ о своей первой любви. Занималась тогда она в консерватории, бегала по всем театрам и концертам и хотела выйти замуж за летчика. За ней в то время ухаживал один известный летчик — Герой Советского Союза, красивый, курчавый брюнет, которого все ее подруги называли «цыганским бароном». Ей тогда казалось, что она любит летчика. Хотелось поехать с ним в Сочи или Гагры, гулять в Приморском парке, сидеть в «Метрополе» и слушать джаз.

Но вот однажды на именинах у подруги Веры, где она была вместе с летчиком, ее познакомили с солидным, в стороне державшимся человеком — профессором, хирургом. За весь вечер хирург сказал ей не больше пяти-шести слов. Он все жался в углу, теребил бороду, протирал очки да устремлял на нее настороженно вопросительный взгляд. По сравнению с самоуверенным, громогласным и знающим себе цену летчиком доктор казался скучным, как научный трактат или допотопное ископаемое. Ей даже показалось, что от него пахнет сулемой или каким-то лекарством.

На следующий день к ней зашла Вера и между прочим сказала, что Тихон Иванович — тот самый хирург — признался, что такая женщина, как Виктория Александровна, может составить счастье или горе всей жизни человека. Виктория Александровна посмеялась над словами профессора и над его старомодным именем, словно взятым из комедии Островского.

Недели через две она случайно встретила у Веры Тихона Ивановича. Он собрался в длительную командировку и был в приподнятом настроении. На этот раз они проговорили весь вечер. Приходила и уходила из комнаты Вера, в который раз приносила чай, все чаще, уже не таясь, поглядывала на часы, а они ничего не замечали. Трудно было бы передать содержание их беседы. Они говорили о Москве, которая особенно хороша в поздние ночные часы, когда стихают гудки машин и шаги прохожих, улицы становятся просторными и чистыми и в небе горят звезды; они говорили о стихах Блока, хмельных и грустных, о том, как пахнет первый снегопад, о жалобных паровозных гудках в ночной степи. Но о чем бы они ни говорили, они говорили о себе, о своих мечтах, о своем будущем.

В эту ночь она долго не могла заснуть, все думала о летчике и о Тихоне Ивановиче, ругала себя гадкой, распущенной девчонкой, которой сразу нравятся два совсем разных, непохожих друг на друга человека. Под конец она расплакалась да так и заснула на мокрой подушке с мокрыми глазами.

Рано утром неожиданно позвонил Тихон Иванович — до этого он не звонил ей ни разу. Еще по-настоящему не проснувшись, босая, в одной ночной сорочке стояла она у телефона. Тихон Иванович говорил, что уезжает в командировку не на полгода, как предполагал раньше, а на целый год, но это ничего не означает, и, если бы он даже уезжал на десять лет, он все равно будет всегда любить… — и, не договорив, повесил трубку.

Через год, когда вернулся Тихон Иванович, она стала его женой. Теперь ей просто смешно, как она могла думать, что ей нравится «цыганский барон». Теперь она знает, что без Тихона у нее не было бы счастья.

Галочка слушала Викторию Александровну и догадывалась, зачем та все это говорит, куда клонит. По звонку в прихожей она знала, что приходил Юрий Петрович и, вероятно, они говорили о ней. Впервые Галя подумала: не выйти ли замуж за Юрия Петровича? Она не любит его, но он хороший человек, и если она даст ему счастье, то это, может быть, и хорошо. Порывисто обняв за плечи Викторию Александровну, Галя прижалась к ней и прошептала:

— Как мне хочется счастья!

Но, вернувшись к себе, усмехнулась:

— Как я могла даже подумать! Милый, славный вы человек, Юрий Петрович. Видит бог, хочется мне, чтобы жизнь ваша сложилась счастливо: вы заслуживаете этого. Но моя душа, мое сердце отданы другому. Не буду, не могу я быть вашей женой.

Однажды Галочка не спеша шла по Сретенке. Останавливалась у витрин, заходила в магазины, подолгу рассматривала рекламные щиты кинотеатров. Ей нравилась эта часть города: Кировские ворота, Сретенские ворота, Рождественский бульвар. Узкая, тесная, застроенная приземистыми, старыми домами Сретенка напоминала ей улицы Проскурова. Только там больше зелени и гораздо меньше прохожих.

Когда-то давно, еще в первые дни своего пребывания в Москве, у Сретенских ворот Галочка увидела военного, очень похожего на Алексея. Когда офицер подошел поближе, Галочка убедилась, что ошиблась. Случай не бог весть какой примечательный, а все же с тех пор она любила бывать в этом оживленном, суматошном и не очень красивом районе города.

Невдалеке от Колхозной площади Галочка увидела двух подвыпивших мужчин, громко сводивших свои весьма запутанные счеты. Один из них, худой, сутулый, с впалой грудью и изможденным лицом, тряс жилистый кулак перед носом толстяка в расстегнутом кителе без погон, с замасленным воротом и потемневшими пуговицами.

Лицо толстяка было потным, маленькие глазки краснели, как у кролика. Где-то видела она эти жирные, лоснящиеся щеки, сжатый с боков лоб.

Галочка оглянулась. Теперь она заметила белый шрам, косо пересекавший лоб толстяка. И вспомнила: да ведь это тот самый подполковник, что приезжал в госпиталь на фронт и ночью пришел к ней в комнату. Вон и шрам. Ее метка.

Толстяк в кителе перехватил взгляд Галочки. Миловидное женское лицо заинтересовало его.

— Да ну тебя к лешему. Пристал как банный лист: отдай, отдай! Будут деньги — отдам! — махнул он приятелю и пошел за приглянувшейся девушкой.

Второй раз судьба свела Галочку с этим человеком. Узнал ли он ее? Вероятно, нет. Столько лет прошло. А если не узнал, так почему же идет за ней? Она слышит его грузные шаги, тяжелое дыхание.

Галочка шла все быстрей и быстрей. С Колхозной площади повернула к Самотеке. А за спиной шаги, покашливание.

У кинотеатра «Форум» толстяк поравнялся с Галочкой, пошел рядом, дыхнул в лицо, как и тогда в госпитале, водкой.

— Хорошая погодка, не правда ли?

Галочка остановилась:

— Что вам угодно?

— Ишь плутовка! — осклабился толстяк. — Глазенки какие. Может, в кино сходим? — и взял Галочку за локоть.

— Подите прочь! — отдернула руку Галочка. — Я милиционера позову.

Бледное лицо, черные сердитые глаза! В мозгу Салаева промелькнуло неясное воспоминание. Будто он уже где-то видел эти надменно сжатые губы, слышал голос, вибрирующий, как туго натянутая струна. Но где? Когда? Сколько было лиц, глаз, голосов!

— Пойдем прошвырнемся по бульвару, голубка! — с привычной, годами выработанной фамильярностью предложил Салаев. Хорошо разбираясь в женщинах, он понимал, что не часто можно встретить на улице такую девушку, да еще как будто знакомую.

У входа в кинотеатр стоял офицер-танкист, то и дело с нетерпением поглядывавший на часы. Услышав сердитый голос Галочки, офицер прислушался, посмотрел на Салаева и, быстро разобравшись в происходящем, подошел поближе: