Два военных — генерал, высокий, полный, и полковник (Галочка узнала — Бочаров) — бережно взяли под руки жену Алексея. Анна поднялась к гробу и, отстранив поддерживающие ее руки, замерла. В зале стало так тихо, что слышно, как шуршат на лестнице листья лавровых венков.

Бочаров и генерал что-то шепчут Анне, но она, ухватившись руками за край гроба, не слышит их. Остановились и замерли венки, подушечки с орденами, дубовая массивная крышка гроба… Оркестр смолк. И вдруг в наступившую тишину ворвался высокий, требовательный голос Анны:

— Алексей, встань! Встань!

Юрик подошел к матери, обнял ее за плечи, Анна покорно и бессильно положила голову на грудь сына.

И тогда-то спокойно, даже безучастно сидевшая до сих пор в стороне посторонняя, никому не знакомая девушка порывисто поднялась, сделала несколько шагов по направлению к гробу и, вскрикнув, рухнула на паркет.

Это был большой многоэтажный дом на людной московской улице. Анна поднялась по широкой лестнице на третий этаж и остановилась у квартиры № 18.

Зачем она пришла сюда? Что скажет женщине, причинившей ей столько горя? Может быть, лучше уйти? Нет! Алексей любил ее. И она должна посмотреть в ее глаза, убедиться, что Алексей ошибался.

Анна нажала кнопку звонка. Дверь открыла полная яркая блондинка в канареечном халате до пят. «Она, она», — заныло сердце.

— Могу я видеть Галину Сергеевну Белову?

— Вам Галочку? Дома, дома, пожалуйста. Прямо дверь, — приветливо говорила блондинка, с нескрываемым интересом рассматривая Анну. Видно, у Галины Беловой не часто бывают гости.

Анна подошла к указанной двери и тихо постучала. Никто не ответил. Постучала громче, но за дверью по-прежнему было тихо.

Галочка не слышала звонка, не слышала стука в дверь. Вернувшись с работы, она, как стало обычным после смерти Алексея, в пальто и ботах ничком валилась на кровать и лежала, как лежат камни на дне колодца: окружающий мир был темным, холодным, пустым.

Но вот раздался стук в дверь. Кто бы это мог быть? Сколько раз раньше ее охватывала несбыточная мечта: вот так же, как сейчас, раздастся стук в дверь, и в комнату войдет Алексей. Но стук не раздался. Алексей не пришел и не придет никогда…

Виктория Александровна видела, как смущена маленькая худенькая женщина в черном платье и черном платке, на стук которой не откликалась Галочка.

— Она дома. Может быть, спит. Дверь открыта, вы входите, — говорила она.

Анна постучала еще раз и, не получив ответа, открыла дверь. Сумрачная тесная каморка. Стол. Узкая больничная железная кровать, и на ней кто-то лежит ничком.

Анна в нерешительности остановилась. Неужели на сером помятом одеяле и тощей скомканной подушке спит женщина, вставшая между нею и мужем?

— Галина Сергеевна!

Женщина в пальто приподнялась: желтое измученное лицо, растрепанные, сбившиеся волосы, черные потухшие глаза.

Галочка не сразу узнала жену Алексея. Немыслимым, невозможным был ее приход. Но, всмотревшись в лицо гостьи, поняла: она. Почти с ужасом смотрела на Верховцеву. Сколько раз с ненавистью и завистью думала об этой женщине. Далекая и чужая, владела она ее счастьем. И вот эта женщина стоит перед ней, в ее комнате, пытливо смотрит на нее.

«Что… что вам нужно от меня?» — хотела крикнуть Галочка, но только замотала головой, упала на кровать и забилась в беззвучных рыданиях.

Анна села рядом, не зная, что сделать, что сказать. Какие чувства боролись в ее душе? Ревность? Злоба? Жалость? Она и сама не знала. Провела рукой по сбившимся волосам девушки.

— Он любил вас до самой… — не хватило выдержки и голоса.

Галина притихла. Лицо было таким же желтым, волосы еще больше растрепались, только глаза стали мокрыми и жалкими.

На дворе совсем стемнело — за крышами соседних домов зачах закат.

Раза два Виктория Александровна подходила к двери и легонько стучала. Ее беспокоила странная тишина в комнате Галочки. Но никто не откликался: ни хозяйка, ни гостья.

Наконец Виктория Александровна не выдержала и приоткрыла дверь. Огня в комнате не было. На кровати неясно темнели два силуэта. Две женщины сидели рядом и молчали.

Виктория Александровна тихо притворила дверь.

Хороша Москва весенним утром! Вымытый синеватый асфальт улиц, слепящие солнечные блики в витринах магазинов и на лакированных кузовах автомашин, молодая влажная листва старых бульваров, добрые глаза встречных. Такие глаза бывают только весной!

Служебный кабинет генерал-лейтенанта Степана Андреевича Кареева в это утро кажется светлее, выше, просторнее. Окна распахнуты настежь, и за ними площадь, станция метро, радостный шум города.

От письменного стола к книжному шкафу ходит Кареев. Видно, и генеральскую голову не щадит время: короткая стрижка уже не скрывает седины, желтая одутловатость утяжеляет лицо. Не стареют только глаза: умные, внимательные, спокойные. Порой Кареев подходит к столу и в массивную литую пепельницу стряхивает с папиросы хрупкий сизый нарост. Видела бы Тина этот жест — сразу определила: муж чем-то обеспокоен. Впрочем, это замечает и сидящий в кресле перед письменным столом лейтенант Юрий Верховцев.

Если надо одним словом охарактеризовать его внешность, я сказал бы: молодость! Молодость была в сухом блеске хорошо вымытых волнистых волос, голубым отсветом лежала на лбу, молодыми были розовые, выпуклые губы.

Юрий с тревогой смотрит на Кареева. А тот все молчит, все шагает, и только поскрипывает под генеральскими ботинками на резине («прощай, молодость!») лощеный паркет казенного кабинета.

— Что же с вами делать? — наконец проговорил Кареев и недружелюбно взглянул на лейтенанта. — Оставались бы служить в Москве.

Верховцев поднялся.

— Прошу, товарищ генерал, — проговорил он с почтительной настойчивостью. — Сами знаете… отец тем полком командовал…

— Это я знаю, — поморщился Кареев и снова зашагал по кабинету.

Опять установилась томительная тишина.

— А мать как? Подумали? — резко остановился Кареев. — Одна останется…

Генерал нашел больное место. Все эти дни, когда Юрий принял решение просить командование после окончания военного училища назначить его «для дальнейшего прохождения службы» в полк, которым в годы Великой Отечественной войны командовал отец, мысль о матери была самой тревожной. Со временем он возьмет мать к себе, жить они будут вместе. Но сразу в часть придется ехать одному: надо осмотреться на новом месте, обжиться, устроиться… Значит, останется одна в пустой квартире маленькая, худенькая, теперь уже седая мать.

— Мать согласилась, — глухо проговорил Юрий.

— Она-то согласится. Она ради вас на все согласится…

Кареев отошел к окну, долго стоял молча. Может быть, растрогался генерал, вспомнив, как лет двадцать назад к нему в полк на Дальний Восток приехал командиром взвода Алексей Верховцев и с ним молоденькая, застенчивая жена с удивительно чистыми, вот такими же, как у лейтенанта, глазами.

— Да-а, — неопределенно протянул Кареев и обернулся. — А скучать по Москве не будете? Вон она какая красавица! — и широким жестом показал на окно, словно и нарядная площадь под весенним солнцем, и помолодевший бульвар, и неиссякаемые потоки машин и пешеходов — все это его, Кареева, чем он по праву гордится. И заговорщицки приглушил голос:

— Может быть, переиграем, Юрий! А?

— Прошу, Степан Андреевич, — все с той же настойчивостью повторил Верховцев. — Да и Михаил зовет. Вы ведь его отпустили в полк, не держали возле себя в Москве, — добавил он не без лукавства.

— Лады! — и Кареев с силой хлопнул ладонью по подоконнику. — Откровенно говоря, правильно решил! И отец твой одобрил бы. — Глаза и все одутловатое лицо Кареева посветлело, стало твердым, энергичным.