Глава 16

Мы идем домой (не могу поверить, что начинаю называть отель домом), и, пока проходим вдоль Латинского квартала, я пытаю найти нужные слова, чтобы сказать Леви о концерте Джеймса и Гейбла, но говорю об этом только тогда, когда за нами закрывается входная дверь нашей комнаты в отеле. Леви сразу же хватает пульт от телевизора и падает на кровать. Я вздрагиваю, надеясь, что соседи снизу не пытаются сейчас заснуть.

Наконец, я выдавливаю из себя:

— Я иду на концерт сегодня вечером.

— Зачем? — спрашивает Леви монотонным голосом.

— Просто, чтобы проверить. Увидеть, хороша ли на самом деле их музыка.

— Ты просто хочешь увидеть того парня.

— Нет, — лгу я. — Хочется пойти и послушать, как они играют, ясно? Ничего особенного.

Я вешаю куртку в шкаф, чтобы отвернуться от Леви. Так легче врать.

— Ты собираешься оставить меня здесь одного?

— Если хочешь, ты можешь пойти со мной, — предлагаю я.

Он морщится и продолжает перещелкивать каналы:

— Я не хочу.

— И кто кого тогда держит в заложниках?

Леви в удивлении поднимает брови. Я изучаю его лицо, пытаясь найти следы того, что сделала ему больно. Что со мной не так? Почему я хочу увидеть, что ему больно?

Леви шепчет:

— Сегодня не показывают ничего хорошего на английском. А потом добавляет: — А еще все странно, когда тебя нет здесь.

На глаза наворачиваются слезы, и мне хочется вернуть назад все те подлые вещи, которые сделала ему. Что со мной не так? Я не хочу, чтобы он боялся. А хочу, чтобы он никогда не боялся или чувствовал что-то плохое.

Одного раза было достаточно.

Я сажусь рядом с ним на кровати и глажу его широкую, мягкую спину. Он отстраняется от меня.

— Ты в безопасности, — говорю я, пытаясь проглотить ком в горле. — Это место не опасно, Леви.

— Я знаю, но оно все равно странное.

— Страшное?

— Нет, — сейчас его голос напоминает агрессивное хрюканье. — Просто странное, ясно?

Я киваю.

— Пообещай мне, что ты вернешься домой, если музыка окажется дерьмом или тебе станет скучно, — говорит Леви.

— Я обещаю. Скоро вернусь, Лев. В любом случае, думаю, что ты скоро заснешь. У нас был долгий день.

Он снова ворчит. Я иду в ванну, чтобы принять душ и переодеться.

Я не взяла с собой никаких милых вещей, только джинсы, штаны для йоги и простые рубашки. Просвечивающая блузка с цветочным принтом – самая близкая вещь, которая соответствует случаю. Я надеваю ее вместе с самыми хорошими штанами для йоги и, думаю, что у меня получился романтичный и беззаботный образ. Фен из отеля оказывается совершенно бесполезным, поэтому наряд дополняют слегка влажные волосы. Я обуваюсь, хватаю сумку и направляюсь к двери.

— Веди себя хорошо, — говорю я Леви.

— Пошевеливайся, — отвечает тот.

Я чувствую, что делаю что-то не так, когда слышу, как за мной закрывается дверь. Каждый шаг, который делаю по направлению к холлу, говорит, что я поступаю неверно. Находясь в лифте, мне кажется, что он крадет меня из того места, где должна находиться, и, пересекая лобби, надеюсь, что улыбчивый служащий отругает меня за то, что оставила Леви одного.

Метро кишит разряженными и куда-то направляющимися в таком виде людьми. Все они выглядят лучше, чем я, и у них есть над чем посмеяться, но я все еще одна из них, и это позволяет мне почувствовать себя чуть-чуть лучше. Я уже давно не наряжалась и не выходила в свет. Последним разом был выпускной бал.

В этот раз ничего не произойдет. В этот раз все будет по-другому, клянусь.

Все сказанное Леви можно изложить одной фразой: «Не оставляй меня». Он всегда уверен в том, что когда-нибудь его все бросят.

Я думаю об отце, который постоянно кричал на маму. Ему ничто не нравилось, но он любил Леви. Отец построил для него домик на дереве и разыгрывал военные сражения на лужайке. Он был генералом для пластиковых солдат. Леви обожал отца, купаясь в его любви, пока тот был с нами, но после остался барахтаться в одиночку, когда отец ушел.

Папа съехал, когда мне было восемь. Леви было шесть; он прицепился к ноге отца и кричал, чтобы тот не уходил. Отец стал кричать и трясти ногой. Он сказал, что Леви слишком взрослый для этого дерьма. Слишком взрослым, чтобы не желать твоего ухода?

Отец приходил навестить нас, но его визиты не длились долго и становились все реже и реже. А теперь осталась только тишина.

Должно быть, эта тишина слишком сильно действует на Леви. Я никогда об этом не думала, так как смирилась с этой ситуацией; у меня есть Джош – самый лучший отец, о котором бы могла только мечтать. Представляю, что теряю Джоша - что он уходит от нас, и у меня появляется комок в горле прямо в метро. Я не смогла бы с этим справиться. Как я могу ожидать, что Леви сможет побороть это чувство?

Думая обо всем этом, пока метро увозит меня в противоположную сторону от Леви, мне становится не по себе, но я не собираюсь сожалеть о том, что ушла. Это всего лишь на час или на два. Он должен понять разницу между одиночеством на пару часов и одиночеством навсегда. Я не собираюсь чувствовать себя виноватой из-за этого. Я заслуживаю пары часов в Париже для себя, правда ведь?

Да. Да, заслуживаю. Я засовываю все болезненны мысли подальше, решая разобраться с ними завтра.

Я наконец нахожу бистро, в котором выступает «The Elegant Noise». Там не сильно много посетителей, но люди – по большей части с напитками, чем с едой – все-таки есть. Внутри темно и угрюмо. Я не вижу лиц, только свет свечей, которые стоят на каждом столике.

Другие девушки либо находятся в компании друзей, либо держат за руку парня; я же чувствую себя совершенно одинокой. Я протискиваюсь сквозь толпу к бару. Мне нужен стакан чего-нибудь в руке, даже если буду просто потягивать напиток. Мне нужно это, чтобы успокоить нервы. Напиваться или даже просто быть слегка пьяным в другой стране, когда сама по себе, - не сама лучшая идея.

Я не вижу никаких признаков сцены, и, когда у меня в руке оказывается бокал дешевого вина, начинаю прокладывать себе путь сквозь L-образную комнату. Короткая ее сторона выводит меня во внутренний дворик с белыми гирляндами, уютными, но слишком яркими. Я выбираю столик рядом с импровизированной сценой, на которой парень в килте ставит барабанную установку.

Барабанщик садится, начиная слегка постукивать по барабанам, а толпа начинает хлопать и подходить ближе. Джеймс выходит из бистро, на спине висит гитара из вишневого дерева, а затем, ухмыляясь и подмигивая, он перебрасывает ее вперед.

Гейбл незаметно прокрадывается с опущенной головой. Он приседает, чтобы подключить микрофон к усилителю и настроить парочку индикаторов. Джеймс подходит к микрофону.

— Добрый вечер, Париж, — говорит он. — Мы - «The Elegant Noise», а вы по-любому сегодня прекрасно выглядите.

Толпа каким-то образом пришла в движение, чем закрыла мне весь обзор. Я встаю, но все еще ничего не могу увидеть. Когда «The Elegant Noise» начинает играть, я ставлю одну ногу на стул, вторую – на стол, а сама опираюсь на бетонную стену внутреннего дворика. Мне открывается идеальный вид, пока на меня не накричал менеджер.

Музыка кажется довольно приятной – рок вперемешку с медленным темпом, Джеймс скулит какую-то песню, которую не могу разобрать, но, признаться, я и не пытаюсь вслушиваться. Глазами мозг впитывает в себя каждый сантиметр Гейбла. У него темно-фиолетовая басс-гитара, струны которой парень перебирает со знанием дела. Кто-то рядом со мной выстукивает ритм, пока я смотрю, как пальцы Гейбла перемещаются вверх, вниз и вдоль грифа инструмента.

Он в черной рубашке на пуговицах с черным галстуком поверх черного пиджака. Монохромный черный против его смуглой кожи и темных волос дергает за что-то внутри меня. Гейбл выглядит как старинный джазовый исполнитель, который отправился в новый тур, как та самая зеленая бандана, которая держит его волосы. У меня такое чувство, что это его фишка.

Я не знаю, сколько длится шоу. Они играю неопределяемое количество песен, большинство из которых кажутся совсем одинаковыми. Джеймс заигрывает с толпой во время выступления, а затем оно заканчивается. Группа исчезает внутри бистро. Уже поздно, и толпа теперь жаждет хардкорной вечеринки.

И что я должна сейчас делать? Поехать домой? Попытаться найти Джеймса и Гейбла? Это то, что хочется сделать, но не хочется быть такой девушкой.

Я иду в дамскую комнату, так как мне это кажется хорошим местом для начала, а когда выхожу, нахожу Джеймса около двери, вовлеченным в восторженный разговор с девушкой, покрытой татуировками и пирсингом. Гейбл стоит в стороне, одна рука странно держит локоть второй руки, а нога выстукивает бешеный ритм.

Джеймс внезапно хватает меня за руку, когда я начинаю уходить. Девушка, с которой он продолжает говорить, бросает взглядом кинжалы в мою сторону.

— Привет, я рад тебя видеть! Тебе понравилось шоу?

— Оно было прекрасным, — отвечаю я парню и неуверенно показываю большие пальцы.

Джеймс возвращается к другой девушке, а я смотрю на Гейбла. Собирая в кучу всю смелость, я обхожу Джеймса и Девушку Панка, чтобы подойти к Гейблу, и пытаюсь улыбнуться, но думаю, что лицо просто сжимается в спазме.

— Привет, — говорю я.

Выражение лица Гейбла не сильно отличается от моего.

— Привет.

Он обут в черные крутые «конверсы» – круто – с нарисованным желтым цветом рисунком, который не могу разобрать.

— Что нарисовано желтым?

Он поднимает штанину. На боках кроссовок виднеется логотип Бэтмена.

— Очень круто, — запинаясь, говорю я.

В этот раз он улыбается.

— Спасибо.

Он говорит что-то еще, но из-за громкой музыки я ничего не слышу.

— Извини? — говорю я, наклоняясь к парню.

Он повторяет, но снова ничего не могу понять. Черт, он подумает, что я - слабоумная. Я трясу головой и делаю «прости-но-я-не-слышу-тебя» жест. Гейбл показывает, чтобы шла за ним.

В бистро заметно увеличилось число людей; мы должны расталкивать посетителей, чтобы расчистить дорогу. Это похоже на кукурузный лабиринт; если бы кукуруза была людьми, и с легкостью можно было бы увидеть выход из этого лабиринта, то кукуруза была бы слишком пьяна, чтобы выпустить тебя.