— Ты напомнила мне меня саму, Кейра, — признается мама. — В большей степени, чем я могла предположить. Ты так сильно боролась, что истощила саму себя и попросила о помощи только тогда, когда было почти слишком поздно. Ты винила себя за все, ты бросила саму себя в огонь. Это расстраивает меня, потому что я сама всегда поступала точно также. Моим инстинктом было злиться на тебя, вместо того, чтобы научить тебя не винить себя за все.

Это похоже на то, как если бы она читала эти слова из какой-то книги, но правдивость ее слов оседает во мне, словно питательная еда. Ее честность ощущается как удар под дых – в хорошем смысле, если такое возможно. У меня нет никаких мыслей о том, что ей ответить, поэтому я просто говорю:

— Все в порядке, мам.

— Нет, не в порядке. Ты думаешь, что ты и есть проблема, но я не должна никогда позволять тебе так думать. Мне жаль, Кейра. Я была напугана. А узнать то, что Леви обманывал меня, притворяясь, что принимает свои таблетки, было еще страшнее.

Я просто киваю.

— Так что мне жаль, — говорит мама. Она, наконец, выпускает меня из своих объятий. — Ты не виновата. Леви свой собственный злейший враг.

— Но я была за него в ответе.

— Он только наша ответственность, — отвечает мне мама. — Ты не его родитель. Ты его сестра. Это важно, даже очень важно, но ты не виновата в произошедшем. Ясно?

Я киваю, возможно, до конца ей не веря, но я готова попытаться это сделать.

Мама берет мою руку и сжимает ее. Ее рука холодная и сухая, возможно, от дезинфицирующего средства.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает мама.

В ответ я показываю ей перебинтованное запястье:

— Болит здесь. Колено тоже. Плюс ко всему царапины и… — я думаю обо всем, что случилось со мной в этом путешествии: случай в музее, паника в темных катакомбах. Спертое дыхание, страх и беспокойство от того факта, что Леви был на грани того, чтобы исчезнуть… — и последние несколько дней у меня выдались довольно стрессовые. Думаю, я в порядке. Или скоро буду.

Мама улыбается и лезет в сумочку за салфеткой. Она протягивает одну мне, и мы, смеясь, вытираем остатки слез. Я не могу отвести от мамы взгляд. Я внезапно понимаю, какое чудо, что она здесь, в Париже.

— Что ты думаешь о Париже, мам? — спрашиваю я. — Или о том, что ты увидела.

Некоторое время она не отвечает, а просто складывает свой платок. Когда она начинает говорить, то это больше похоже на шепот:

— Это невероятно, Кейра. Можешь мне кое-что пообещать?

— Эм-м, конечно.

— Обещай, что мы вернемся сюда вчетвером и посмотрим все вместе?

Я усмехаюсь:

— Это самое простое обещание, которое я когда-либо давала.

Я возвращаюсь в отель на костылях, сразу же после того, как врач поставил скобу мне на колено и дал мне строгое указание быть осторожной, а не то он найдет меня в Америке и заставит меня отдохнуть. Думаю, он хотел быть забавным, но это было больше похоже на расплывчатую угрозу. Мы с Джошем смеемся над этим, просто чтобы чем-то заняться, но мы не можем скрыть того факта, что мы скучаем по маме и Леви, которые до сих пор в больнице.

— Отдохни немного, Кейра, — говорит Джош, открывая передо мной дверь моей комнаты. — Утро вечера мудренее.

Утро. Мы купили билеты на самолет. Мы летим домой.

Я даже не знаю, что я чувствую по этому поводу. Я на самом деле понимаю, что, да, Леви нужно сейчас домой. Ему нужно сходить к своим врачам. Ему нужны все средства, чтобы понять, как ему помочь. Я чувствую сейчас себя самым большим идиотом, отрицая все это. Мой мозг пытается сказать мне, что я не могу узнать, насколько серьезны проблемы Леви, пока не увижу их собственными глазами, я никогда не видела Леви в его самом ужасном состоянии. Я была в укрытии.

Мое сердце говорит мне, что я дерьмовейший ныне живущий человек, который никогда и не пытался выйти из своего укрытия. Было просто все отрицать, а еще я ленивая. Я постоянно буду выбирать самый простой путь, даже если речь идет о моем брате. О том, кого я люблю больше всего на свете.

А потом я думаю о Марии Антуанетте. Ты не можешь постоянно винить людей за их неведение, за обстоятельства в их жизнях. Это не все то, что они могут контролировать, а вся правда о том, насколько ужасен этот мир, не всегда бывает тем, с чем люди могут справиться.

Я снова вытираю слезы, как вдруг мой телефон начинает звонить. Это Гейбл.

— Привет, — говорит парень, когда я поднимаю трубку. — Я слышал, что вы нашли Леви.

— Да, недалеко от Триумфальной арки. Он провел всю ночь в парке.

— Он в порядке?

Я сглатываю:

— Он будет в порядке.

— Хорошо. — Гейбл замолкает на некоторое время. — А ты в порядке?

— Только вывихнула запястье и сместила коленную чашечку, но ничего страшного, отдых все исправит. А еще я никогда не позволю кому-то на «умной» машине подвезти меня.

— Что? Я имел в виду твое настроение. О каком кровавом кошмаре ты сейчас говоришь?

— Оу! Меня чуть не сбили. Думаю, я просто не вовремя выскочила на дорогу. Все в порядке.

— Звучит впечатляюще.

— Это так и было. Небольшая неудача.

— Могу себе представить.

Неловкое молчание. Я воюю с коленом, пока жду, когда же Гейбл скажет что-нибудь, что угодно. Я не хочу говорить.

— Сейчас будет тыкать пальцем в небо, — продолжает Гейбл. — Завтра я уезжаю домой в Эдинбург, и я спрашивал себя, может, ты захочешь поехать со мной? Всего на пару дней, пока твоя семья будет решать, что вы делаете дальше. Я не знаю. Сейчас я понимаю, что это глупая идея, и ты на что процентов вольна пристрелить меня, но…

Несколько дней назад это приглашение было бы самой лучшей вещью, самой сказочной вещью, которая когда-либо случалась со мной. Я бы вздрогнула, просто представив себе ветер, нависающие горные массивы и себя, покоряющую эту суровую землю.

Но сейчас мое место не в Шотландии рядом с милым парнем.

— На самом деле, мы купили билеты домой на завтра, — шепотом отвечаю я.

— Оу. Да. Конечно.

Снова тишина. Что сейчас можно сказать?

— Если я когда-нибудь буду в Шотландии, я дам тебе знать?

— Да, да, обязательно, — быстро отвечает парень. — Я бы хотел снова тебя увидеть, Кейра. Мы хорошо провели время.

— Да, это точно.

— Ну… добавишь меня на Facebook?

Я усмехаюсь:

— Конечно.

Потом мы говорим друг другу «когда-нибудь увидимся», и я кладу трубку. Я захожу на Facebook и ищу Гейбла МакКендрика. На аватарке он запечатлен на склоне горы, окруженный кучей детей, которые, скорее всего, его братья и сестры, и женщиной в середине, которая, должно быть, его мать. Они все одеты в килты. Комок в горле растет.

Мне нравится Гейбл. Он милый, забавный, и, похоже, действительно беспокоится обо мне. Но время и место такие неподходящие.

Но если я когда-нибудь поеду в Шотландию, у меня будет, где переночевать. Я постоянно читаю, что одна эта вещь может цениться на вес золота.

И вообще, всегда есть «когда-нибудь».

Следующим утром я выглядываю из-за занавесок и смотрю на крыши домов, которые стоят через дорогу. Соседские коты устроили шумное собрание, а птицы, дразнясь, летают прямо над ними. Мимо проезжает девочка на мотороллере. Старик курит сигарету в местном киоске и морщится, читая первые страницы газет.

Мне будет не хватать этого места. Ни один хостел с видом на Сену не мог бы мне предложить ничего лучшего.

Несмотря на то, что я сейчас могу передвигаться только при помощи костылей, я не могу допустить того, чтобы моя утренняя традиция ускользнула от меня, не в мой последний день в Париже.

Я захожу в пекарню. Это занимает в два раза больше времени, чем обычно, но я бы пришла за круассанами Марго и Нико, даже если бы это заняло в трижды больше времени.

В этот раз передо мной стоит женщина и заказывает багет и две булочки с шоколадом. Женщина улыбается мне и говорит, что рада, что я нашла своего брата. Пожилой мужчина с очень серьезным выражением лица сидит за нашим с Леви столиком и ест печенье с джемом, запивая его эспрессо. А Марго обходит прилавок, чтобы обнять меня.

— Ты выглядишь такой счастливой, — говорю я ей прямо в ухо, пока женщина со всей силы прижимает меня к себе.

— Ты этому помогла, — шепотом отвечает мне Марго. — Спасибо, спасибо, спасибо.

— Это тебе спасибо за то, что наполнила наше время в Париже сладостью.

Не могу поверить, что я только что сказала такие приторно сладкие слова, но, кажется, Марго они понравились. Прижав меня к себе в последний раз, женщина, наконец, отпускает меня и начинает вытирать слезы.

— Спасибо тебе, — говорит Марго. — Я встретила кого-то очень особенного. Пойдем!

Она ведет меня к пожилому мужчине в шляпе-котелке. Он встает, когда мы подходим к его столику. Его глаза светятся под густыми бровями.

— Вот господин Голдберг, — говорит Марго. Он племянник того соседа, которого мой дедушка прятал в этой самой пекарне.

Я пожимаю ему руку. Его кожа сухая, словно бумага, но его улыбка невероятно яркая и теплая.

— Рада вас встретить, — заикаясь, говорю я.

— Я тебя тоже, — отвечает мужчина. — Благодаря новости о том, что твоего брата нашли, я наконец-то смог понять, где находится пекарня, которая была по-соседству с квартирой моего дяди. Я увидел эту улицу в новостях и узнал ее по старым фотографиям.

— Это невероятно, — говорю я. — Я так рада, что из этого вышло хоть что-то хорошее.

— Что-то хорошее определенно получилось, — произнес господин Голдберг, поднимая свое печенье. — Единственное место с лучшим печеньем во всем Париже, я говорю, лучшим!

Щеки Марго такие красные и круглые, что напоминают мячики:

— Я так рад, что Леви нашелся. С ним будет все в порядке?

— Да, ему станет лучше, когда он вернется домой.

— Ты улетаешь сегодня? — спрашивает меня женщина.

— Да.

Теперь мне все кажется реальным. То, что я покидаю Париж. Настоящий Париж совсем не похож на Париж из моих грез, когда я была помладше, - потрясающее величие Версаля, пристальный взгляд высокомерных французских парней, - но он оказался в миллиарды раз лучше всего этого. Я вижу эту красоту в улыбке Марго. Я пробую ее в круассане, который дает мне женщина.