– Не спишь? – Среди ночи он услышал какое-то движение, совсем рядом кто-то дышал. Он открыл глаза, над ним было лицо Катарины, ее распущенные волосы, длинные, темные, сейчас почти черные. – Почему не спишь? – Мне холодно, – сказала она, – когда гляжу на тебя, на спящего, мне становится немного теплее. – Из сумки, что была у него под головой, он вытащил клетчатый плащ. – Накройся еще этим. – Но у тебя не будет изголовья. – Ничего, я буду глядеть на звезды. – А можно мне глядеть на них вместе с тобой? – Давай. – Они смотрят на звезды, на высокий небесный свод. – Там Бог? – Не только там, Он везде. – И Он может все сразу видеть? – Может, ведь Он всемогущ. – Почему же тогда существует грех, почему зло, почему мы так часто бываем несчастны, почему Он это допускает? – Когда Симой был юным школяром в иезуитском коллегиуме, он дерзко рассуждал с друзьями о самых коварных вопросах, о предопределении, свободной воле и существовании зла. По ночам, когда стихал шум, они с товарищем в интернате смотрели из темноты коридора на светлую щель своей комнаты и шепотом разговаривали о таинственных четырех последних карах Господних, с дрожью – о зле, подстерегающем каждого, вдохновенно – о гневе Божием, рассеивающем народы и уничтожающем города. Если бы кто-то сказал Симону в те времена или даже три месяца тому назад, когда он в Олимье ждал решения относительно своего отчисления из ордена, что он вскоре будет лежать с женщиной под открытым небом, беседуя с ней о теологических проблемах, он ответил бы, что этот человек не в своем уме. Но сейчас он лежал с Катариной под яблоней, смотрел на звезды и рассуждал о бесконечности Божьего пространства. Звезды светят им, ночь теплая, хотя она озябла и оттого еще крепче прижалась к нему, это те самые звезды, на которые когда-то смотрел кахуита – он был кахуита, так называли гуарани иезуитов, он был пайи, что означало патер, он был в Парагвае и смотрел на звезды, как сейчас смотрит на них с этого холма, с которого они утром спустятся и направятся в сторону Баварии. – У нас было устройство, с помощью которого мы смотрели па звезды, вычисляли их небесные пути, патер Бонавентура Суарес сделал телескоп, мы смотрели на небо, видели моря и скалы на луне, что светит и нам с тобой, Катарина, патер Суарес написал книгу о звездах, «Lunario de un siglo» [60] называлась она. – Lunario, – повторила Катарина, – Lunario de un siglo, красиво звучит. – Тебе все еще холодно? – Нет, уже нет. – Положи мне голову на плечо, Катарина, посмотри на звезды над нами, этой же ночью эти звезды будут светить над страной, куда мы должны были плыть на корабле больше месяца и потом неделями ехать по суше, так далеко находится эта страна, в десять раз, в сто раз дальше, чем Кельморайн. И на эти звезды смотрят индейские дети с христианскими именами Алонсо, Тереса, Анастасия, Педро, Мигель, Паола, да, также Луи, также Франц и, может быть, есть среди них и какая-нибудь Катарина, да, конечно, есть, сейчас они уже не дети, если еще живы, если их не перебили португальские солдаты или если они не погибли, загнанные в леса, в которых они уже разучились жить, как жили когда-то их предки. Эти дети сейчас уже почти взрослые, в пятнадцать лет девочки выходят замуж, мальчики женятся в семнадцать, и не так, как их родители, – тогда были еще беспорядочные связи, а сейчас человек соединяется с тем, кого полюбил. Всем им очень нравилось смотреть на звезды, иногда им бывало трудно объяснить, что ночью нужно спать, даже в Троицу или на Пасху, потому что днем надо работать, они очень любили глядеть на звезды, особенно в наш телескоп. Может быть, они вспоминают отцов в черных плащах – Симона, Рамиреса, Матияса и многих других, уехавших, потому что они должны были против своей воли покинуть эту евангельскую страну, созданную их верой, разумом и руками, с помощью Божией и с помощью открытых душ гуарани. Может быть, они ждут, что вернутся бросившие их, этих детей, хотя сейчас они уже взрослые. Я был кахуита – слово, которое они произносили не только с уважением, но и с любовью, кахуита означало иезуит, белый отец в черном плаще, пайи, тот, кто уйдет в Страну Без Зла. По-нашему это небеса, по их представлениям – страна па краю света, по ту сторону огромных лесов и морей, откуда приходят святые отцы, это где-то здесь, Катарина, где мы сейчас с тобой смотрим на звезды. – Древние словенцы, – сказала Катарина, – думали, что звезды – это дети Солнца. – Видимо, древние словенцы тоже были в свое время индейцами, так сказали бы и гуарани, – пояснил Симон. – А ты так не думаешь? – спросила Катарина. – У каждого человека, – сказала она задумчиво и немного печально, – у каждого человека есть своя звезда, которая гаснет, когда душа его расстается с этим светом. Ангелы, – добавила она, – зажигают звезды новым людям, новые звезды – это новые люди. И гасят тем, кто умирает, звезду моей мамы они погасили.

После страшной непогоды, застигшей их невдалеке от какого-то горного перевала – кто стал бы спрашивать в судный день его название? – кельморайнские странники спустились по вьющейся вниз дороге к деревне невдалеке от Зальцбурга. Здесь они остановились на два дня, чтобы высушить одежду, очистить от грязи повозки и привести в порядок свои оробевшие души. Нужно было дождаться и тех, кто в судный день спрятался в углублениях между скал и в хижинах альпийских пастухов. Не хватало нескольких человек, не только пономаря Болтежара, нашедшего покой у Отца небесного; конечно же, ему святой Рох, которому он столько лет служил, подкрашивал у его изображения раны к каждому празднику и каждое утро звонил в его честь, помог достойно рассчитаться с грехами – водились грехи и у пономаря Болтежара, а у кого их нет. Еще две несчастные души унесла вода, по всем трем священник Янез отслужил заупокойную службу, которая проникла святым паломникам в самое сердце, никто не мог отделаться от мысли, что такое могло произойти и с ним и может случиться в будущем, ведь дорога впереди еще долгая, нужно пройти через темные леса, через большие реки и через края, которые опустошала война. Местные жители сказали им, что столкновения небольших воинских частей в Баварии и Чехии уже начались, австрийская армия непобедима, помощь Божия на ее стороне, и кому бы еще помогал Бог, как не армии Ее католического Величества, императрицы Марии Терезии, неужели Он стал бы поддерживать отступников пруссаков и их короля-разбойника Фридриха? И все-таки в груди оставалась тревога, среди паломников было несколько человек, участвовавших в войне десять лет назад; пруссак – это солдат, одержимый чертом, если даже ему отрубишь руку, он будет драться культей и, пока не получит дыру в голове, не перестанет бороться. Но поля сражений были далеко, путь к Рейну и Кельну казался безопасным, да и кто причинит зло благочестивым мирным людям, идущим со своими словенскими песнями к святым местам, – в некоторых селах они берутся за руки и водят свой паломнический хоровод, выкрикивая при этом непонятные местным жителям слова и напевая печальные песни о Деве Марии. И все же им было нелегко, они входили в страну, где, как рассказывал им священник Янез, когда-то творились черные дела: тут убивали духовников и испражнялись в церковные сосуды.

Отсутствовало еще шесть или семь молодых людей, парней и девушек, присоединившихся к ним в Каринтии, они пришли пешком по долине реки Дравы. Все они отправились домой: мы не знали, что в Кельморайн нужно добираться вплавь, – сказал парень из этой группы, – не знали, что нужно плавать и съезжать на заднице со скользких скал. Если они утратили мужество, это их дело, человек сказал бы: Бог с ними, если бы именно к Нему они не повернулись спиной. Но это было не только их дело, потому что с ними в сторону Марбрука ушли четыре ходившие в упряжке лошади и мул, а если причислить сюда еще сломанные повозки, которые сейчас поправляли каретники, одежду, тюки с сушеным мясом, семнадцать молитвенников, триста свечей – и в их числе несколько действительно больших и тяжелых, три хоругви с краинскими святыми, две чаши и еще всякие мелочи, то потери вовсе не были такими малыми. Но особенно беспокоило предводителя Михаэла и священника Янеза исчезновение Катарины Полянец, дочери управляющего имением барона Виндиша, это сулило большие неприятности по возвращении в Крайну, разбирательство в епископате и еще в какой-нибудь следственной комиссии. То, что исчез также молчаливый странник, которого вообще не было в списке и о котором никто не знал, откуда, собственно, он пришел, заботило их куда меньше: бродяга, присоединившийся к ним около Беляка, уж как-нибудь найдется. А Катарина Полянец – дело куда более серьезное. Михаэл Кумердей собрал трибунал паломников, и до поздней ночи они пытались выяснить, что же с этой молодой женщиной могло случиться, позвали свидетелей, видевших, что ее уносит вода, и других, заметивших, что она с тем темным человеком ушла в лес, возможно, он похитил ее. Чем больше они допрашивали свидетелей, тем становилось все очевидней: он ее похитил, Бог весть, что он с ней сделает! Папаша Тобия сидел в углу, слушая эти догадки, он сказал, что с женщинами во время паломничества случались очень страшные вещи, одна из них оказалась у мужа в желудке. Известна история паломника, направлявшегося в Святую землю, которого в Анатолии захватили мусульмане и заморили голодом почти до смерти. Так что ему не оставалось ничего другого, кроме как убить свою жену и постепенно съесть ее, пока он не добрался до Святой земли. Его не осудили на смерть, он был святым человеком, а жена, в конце концов, была его собственностью, и ел он мясо своей любимой в крайне стесненных обстоятельствах, под угрозой смерти. Но, конечно, за его поступок на него было наложено должное покаяние: ему запрещалось есть мясо до самой кончины, сто раз в день он обязан был прочитать «Отче наш», больше никогда не смел жениться – и это понятно почему, – он должен был ходить в рубище и не ночевать два раза подряд в одном и том же месте, в конце концов он даже стал святым. – Что же, уважаемый папаша Тобия хочет сказать, будто этот человек съел Катарину Полянец? – обдумав рассказанное, спросил помещик Долышчар из Сентянжа на Доленьской, член трибунала. – Я рассказал только то, что уже случилось, – сказал Тобия. Священник Янез возразил, говоря, что ему такой святой неизвестен, что такого святого нет и Бог его не знает. Ничто не могло разозлить Тобию больше, чем такое возражение, ведь он никогда не лжет, рассказывает о вещах так, как все это было, а люди пусть воспринимают их, как хотят, он не сказал, что Катарину Полянец съели, а святые тоже бывают очень разные. Он оскорбленно вскочил на ноги: а как же святой Гуго? – закричал он, – что же он? Может, священник и его не знает? Святой Гуго, – победоносно рассказывал папаша из Птуя, – аббат из аббатства Линкольн в Англии, был почетным гостем в Фекане, и ему разрешили взглянуть на руку Марии Магдалины, на реликвию, к которой ходило множество паломников из всей Англии и Франции. Реликвия была обернута драгоценным платом, по это не остановило Гуго, который тогда еще не был святым. Он развязал плат и, зайдя уже так далеко, решил кусочек святыни унести с собой. Руками он ничего не смог сделать, поэтому запихал часть кисти святой себе в рот и попытался откусить ее палец сначала резцами, потом коренными зубами; если руками у него ничего не вышло, то зубами получилось, зубы у него были крепкие, он отгрыз два пальца и позже диктовал своему секретарю: Если непосредственно перед этим, во время причастия, у меня в устах было тело нашего Господа, почему бы мне подобным образом нельзя было поступить и с костями некоей святой, раз это был единственный способ их заполучить? – История эта произвела на присутствующих большое впечатление, особенно потому, что и священник Янез не смог ничего возразить: случай этот был описан, зафиксировал его секретарь святого Гуго.