Это произвело на слушателей сильное впечатление – как на гостей, так и на хозяев. На гостей – потому, что названия мест, которые протараторил Йокл, в ушах словенских странников звучали так же величественно, как звон колоколов собора святого Павла; если скажешь «Хайгейт», «Хэмпстед» или «Харроу», это звучит совсем иначе, нежели «Пивка», «Пушча» или «Пишеце». А хозяева не оставили без внимания сведения о десятикратно повысившейся квартирной плате – какая конъюнктура! Они только переглянулись и закивали головами. Все они подумали: вот бы в Мюнхене или Вормсе случилось какое-нибудь землетрясение, пусть не сильное, лишь такое, чтобы здесь можно было увеличить плату за квартиры хотя бы в три раза.

Тобия пристыженно умолк, никто больше не обращал на него внимания. Он со своим рассказом в этом соревновании потерпел поражение, но обиднее всего было то, что его предали свои: они махали на него руками, чтобы он молчал и не мешал слушать, что случилось в Лондоне.

Йокл продолжал: – Все ждали следующего толчка, Темза считалась достаточно безопасным местом. Что ж, немного покачает, и если даже корабль утонет, всегда можно выплыть. Представьте себе широкую реку, на которой от берега до берега полно кораблей и лодок, на них – битком людей, и все ждут, когда еще раз тряхнет.

Все представляли себе это без труда, через Ландсхут тоже протекала река. В трактире «При Святой Крови» воцарилась напряженная тишина, все ожидали, когда же землетрясение повторится, сердце рассказчика Тобии стыло от холода.

Йокл: – Ждут они с утра и весь день до вечера, когда же разрушится Вестминстер, когда колокольня святого Павла рассыплется в прах и пепел.

Йокл перевел дух. Он величественно оглядел слушателей, будто был папашей Тобией, а не захудалым Иоклом. С тем, у кого в запасе такой рассказ, в котором весь Лондон собрался на кораблях в ожидании, что вот-вот рухнет Вестминстер, с таким повествователем рассказчик с историей о сожжении какого-то еврея тягаться не может. Никто из слушателей не шевельнулся. Если бы сейчас кто-то спросил, на какой реке были все эти корабли, его побили бы пивными кружками или утопили в бочке с пивом. Но наконец рассказ был продолжен. – Ждут они до вечера, ждут до утра, корабли покачиваются, а Вестминстер все стоит, – слишком рано успокоился Йокл. Тут и выяснилось, кто великий рассказчик, а кто – ничтожный болтун, кто Йокл, а кто Тобия…

– И?

Слушатели были в крайнем напряжении, Вестминстер должен был рухнуть, у Тобии он рухнул бы наверняка, колокола Святого Павла с металлическим звоном свалились бы на землю вместе с колокольней, корабли утонули бы вместе с лондонцами, Хайгейт, Хэмпстед и Харроу захлестнула бы гигантская волна, затем последовало бы нравоучение, кому-то следовало быть за все в ответе, кого-нибудь бы не спеша повесили. Тобия пожертвовал бы крупицей истины ради блестящего окончания, а Йокл этого сделать не сумел, он немного смутился при виде стольких глаз, в которых был вопрос: «И? Что дальше? Что лее случилось?»

– А что должно было случиться? Вообще больше не было никакого землетрясения… постепенно все сошли с кораблей… плата за квартиры снова снизилась… – Йокл с несколько растерянным видом оглядывался по сторонам, Тобия поднял голову, он был совсем уже побежден, лежал на земле, теперь этот недотепа сам поставил его на ноги.

– И это все? – спросил Тобия победоносно.

– А чего ты еще хочешь? – удивился Йокл.

– Так это ничто, – сказал Тобия. Конечно, для него это было даже меньше, чем ничто, у Тобии в конце всегда что-нибудь рухнет или с кого-то сдерут кожу; и сейчас, если бы он рассказывал о землетрясении, у него не только свалились бы колокола; если бы Тобия был тогда в Лондоне, а Йокл там все-таки был, это следует признать, но что из того, что был, если он не может из этого создать ничего достойного, – если бы там был Тобия, то купола Святого Павла непременно обрушились бы на голову англиканскому епископу-отступнику, а Вестминстерское аббатство погребло бы под собой весь цвет английского дворянства вместе с престолонаследником и его очаровательной невестой, случилось бы и многое другое.

– Как это – ничто? – сказал городской судья Франц Оберхольцер. – Все жители столицы Англии качаются на кораблях, и это ничто?

– Это великолепный рассказ, – воскликнул помещик Дольничар, в какой-то степени замещавший сейчас предводителя паломников, и поднял кружку: за здоровье славного княжеского города Ландсхута, в котором живет такой замечательный путешественник! – Дольничару казалось, что каждый получил заслуженную похвалу, и в самом деле, может быть, в это прекрасное торжественное мгновение все бы мирно и закончилось и странники на следующий день продолжили бы свой путь к Трем Волхвам, если бы папаша из Птуя спокойно перенес эту протокольную похвалу. Люди в таком возрасте, в каком был Тобия, иногда бывают капризны и тщеславны, а рассказчики – тем более. И Тобия не мог снести, что здесь хвалят какого-то человечка Йокла только за то, что он однажды побывал в Лондоне и видел землетрясение, которого, как в конце концов оказалось, вообще не было, по еще больше его злило то, что теперь все пойдут спать с мыслью о Темзе, на которой полно качающихся судов, а о еврее Задохе полностью забудут. Тобия привык, чтобы последнее слово оставалось за ним.

– Страх перед землетрясением, – сказал он, – это сущий пустяк по сравнению с тем, что происходило в Иерусалиме, когда я был там как пилигрим.

Видно было, что его никто не слушает. Он продолжал громче:

– Что это несостоявшееся землетрясение по сравнению с ожиданием конца света!

Мудрые люди говорили что-то о золотом часе, раннем часе. Понятно, что папаша Тобия потерял терпение. Он ударил посохом по столу, так что комната закачалась более угрожающе, чем при лондонском землетрясении, а брызги пенящегося пива из кружек взлетели под потолок.

– В 999 году, – громовым голосом произнес папаша Тобия, разозленный отец из Птуя, – в 999 году, перед наступлением нового тысячелетия, люди ждали конца света, предсказанного в Апокалипсисе. Были сняты семь печатей, семь ангелов взяли семь труб и приготовились затрубить.

При таком мощном зачине слушатели вынуждены были притихнуть, хотя в головах уже был хмель от пива и все думали только о постели.

– Это было в Иерусалиме, – сказал Тобия, – в городе собрались тысячи паломников, чтобы там дождаться страшного явления четырех всадников Апокалипсиса, а в конце концов и прихода Господа. Когда Господь появится в облаках и отделит добрых от злых. И иерусалимские странники были в страхе великом, а некоторые в полном отчаянии, потому что среди них было немало грешников и лжепророков. Поэтому люди продавали все, что имели, и никто не мог получить вперед никакой стократно увеличенной квартирной платы, более того, никто не хотел ничего покупать, ведь все ждали дня Страшного Суда. Дома валились не от землетрясения, а оттого, что их разрушали сами домовладельцы. «На что мне дом, – говорили они, – на что мне квартирная плата, если завтра местом моего пребывания будет Царство Небесное или же ад с его мучениями». Рыцари, горожане, крестьяне, мужчины и женщины – все собрались вместе и испуганными глазами поглядывали на небо. Когда раздался удар грома, все упали на колени, так как подумали, что гром этот – глас Божий, и нет никакого сомнения, что это так и было. Они видели падающие звезды, знамения на небе, извещавшие о приходе Судии, земля возле города кое-где разверзлась, и там зияла адская бездна. Когда я ходил среди паломников…

– Как это, позвольте?

Согласно некоторым другим свидетельствам, городской судья Франц Оберхольцер в этом месте рассказа разбил кружку.

Будто бы он швырнул кружку с пивом на пол и сказал, что больше не желает такое слушать. И после этого кружку уже нельзя было склеить. Но маловероятно, что кружку разбил именно судья. Ведь свидетельств было слишком много. Один из горожан будто бы выхватил меч и надвое перерубил посох Тобии, другой будто бы сплюнул на пол и т. д. Во всяком случае, в событиях, что затем последовали, трудно винить городского судью. Оберхольцер был человек спокойный, он гордился тем, что имел право принимать и чествовать паломников с юга, из краев по ту сторону Альп. Поэтому вполне вероятно, что он не разбивал кружки, а может быть, даже встал, говоря: