И если там, в далеком краинском имении, взгляды их никак не могли встретиться, будь то студеная зима или знойное лето, печальная осень или благоухающая весна, если тогда она много раз ловила его взгляд и опускала глаза, а он смотрел сквозь нее, как сквозь стеклянный предмет, то сейчас их взгляды в момент удивления и изумления встретились, ибо теперь каждый из них видел в другом знакомого и все же совсем иного человека, другого мужчину и другую женщину.

Виндиш слез с лошади, собственно говоря, несмотря на свою полноту, очень ловко с нее спрыгнул, снял шляпу, украшенную страусовыми перьями, поклонился, подметая перьями землю, как это раньше, да и в то еще время, делали при дворе важные господа.

– Милостивая барышня, – сказал он громким голосом, который за это время уже привык к своей естественной повелительной зычности, но все еще был приятно раскатистым, как и когда-то в Добраве… – какая благосклонность судьбы и счастье видеть вас в чужих краях, – говорил он, привыкший уже за это время театрально выступать перед строем солдат. И все же дальше он не продолжил, рассмеялся.

– Я ведь знал, Катарина, что ты кончишь жизнь в монастыре.

Катарина также засмеялась. И все офицеры на дворе в своих белых париках тоже захохотали, так что задрожали перья на их широкополых шляпах, они хохотали, хотя толком не знали, над чем смеются, но похохотать они всегда были готовы.

Сквозь открытые двери Симон услышал хохот. Этот хохот был ему хорошо знаком. Хохот на каком-то мосту, по которому с грохотом переправлялись всадники, и лицо, побагровевшее от дикой неожиданной злобы в ответ на его приветливый вопрос, он хорошо запомнил. Скорей отсюда, скорей, – подумал он, – прочь от этого хохота, подальше от бандейрантов.

Монастырский двор стал быстро превращаться в военный лагерь. Какой-то монах своим телом пытался остановить повозку, которую солдаты проталкивали в ворота, но едва не попал под колеса. Настоятель в отчаянии качал головой, когда один из офицеров сообщил ему, что они остановятся здесь всего на три-четыре дня, пока не наведут в городе порядок, и что в монастыре будут находиться только офицеры и кое-кто из их сопровождения. – Подобного, – говорил престарелый настоятель, – подобного еще никогда не бывало.

– Вот и пусть будет это впервые, – сказал офицер, – к тому же мы вам за все заплатим.

Офицерского сопровождения оказалось более чем достаточно. Двор заполнили повозки, у стен солдаты настелили соломы и поставили палатки, под аркой раздавалось отчаянное блеяние овец, которых резали, откуда-то появились бродячие собаки, слизывавшие с земли кровь и мотавшиеся у мясников под ногами. Они, скуля, увертывались от пинков и снова возвращались к теплым кровяным лужам.

Офицеры разошлись по разным кельям. Их крики и смех раздавались в коридорах, монастырь с его округой превратился в военный лагерь.

Катарина задумчиво смотрела в окно, взгляд ее скользил над повозками и над пушками, над лошадиными спинами, над оживленной солдатской суматохой, над горами, крышами и колокольнями ближнего города. Он уходил куда-то вдаль, на какой-то весенний двор в Крайне, она слышала: внизу женщины звякали посудой, видела: по двору расхаживал, красуясь, павлин.

– Ты его знаешь, – сказал Симон. – Я тоже знаю этого человека. Видел его под Беляком, на каком-то мосту.

Катарина не ответила. Каким простым был мир совсем недавно, несколько месяцев тому назад. За столом сидел отец, и над ним была надпись «Благословение дому». А сейчас в монастыре, который, собственно, уже не монастырь, а военный лагерь, вдруг оказался он, именно он, племянник барона Виндиша; десять лет он приезжал в Добраву, десять лет она смотрела на него, ловила его взгляд, ждала. Но теперь, всего через несколько месяцев, все стало иначе, будто с тех пор как она покинула дом, прошло десять лет, а время пребывания в Добраве сократилось до нескольких месяцев. И Франц Генрих вдруг оказался так близко, как никогда не был на том дворе. Однако Симон, так неожиданно вошедший в ее жизнь, ей более близок, хотя вдруг ей стало неясно, кто из них ей действительно ближе – тот, кто находился с ней в одной комнате, или тот, чей властный голос раздавался под сводами монастыря. Этот, что ходит от окна до дверей, или тот, что стоит, расставив ноги, посреди двора и хриплым голосом ругает какого-то солдата.

Симон ходил по келье:

– Наверное, тебя кто-нибудь видел, когда ты стояла на террасе, настоятель был во дворе, он не взглянул вверх?

– Я не видела настоятеля.

– А кто-нибудь из монастырских братьев? Тебя видел кто-нибудь из доминиканцев?

– Не знаю, – ответила Катарина, – а что, это теперь так важно?

Симон взглянул на нее с удивлением: – Я должен увести тебя отсюда.

Он говорил, шагая от окна до дверей и обратно, туда-сюда, туда-сюда: скорей, скорей прочь отсюда, пока не узнали, что она здесь ночевала.

– Подумать только, – говорил он, – подумать только, что было бы, если бы женщина переночевала в люблянском иезуитском интернате… Нам пора в дорогу и как можно скорее отсюда, но как мне вывести тебя незаметно?

– Я могу выйти, как пришла, – сказала Катарина, – через стены.

Но теперь и через стены она не могла выйти незаметно, вокруг монастыря раскинулся военный лагерь. Неожиданно Симон остановился.

– Я должен отвести тебя к паломникам, – сказал он, – а сам пойду другой дорогой.

Катарина посмотрела на него молча, потом спросила:

– Почему ты пойдешь другой дорогой?

– Потому, Катарина, что мне не разрешат идти с тобой.

– Собирайся, послушник, – сказала Катарина, – мы вполне сможем дойти до Кельморайна вместе, вдвоем.

Он остановился и в нерешительности посмотрел на нее: она права, мы можем пойти вдвоем.

– Ладно, – сказал он, – конечно, мы дойдем до Кельморайна вместе. Сейчас я схожу в город, поищу лошадь… Вероятно, было бы лучше тебе подождать здесь… Посмотрю, если в городе все успокоилось, может, найду какую-нибудь лошадь или мула, а может, и повозку.

– Ты меня оставляешь здесь?

– Совсем ненадолго, до полудня.

Когда он был уже в дверях, она протянула к нему руки, возможно, хотела его удержать: – Возвращайся, – сказала она, – поскорей возвращайся.

В наши дни мало кому дано разговаривать с духами, к тому же это опасно, как предостерегал именно в год паломничества какой-то мудрый человек с севера, может быть, он и писал как раз в тот день, когда в доминиканском монастыре в Ландсхуте собрались Азазель и его братья, чтобы полностью запутать историю Катарины Полянец и вместо пути наверх, к Золотой раке и открытию красот небесных, толкнуть ее на дорогу вниз. Природа злых духов такова, что они смертельно ненавидят человека и ничего так не желают, как погубить чью-то душу заодно с телом, что действительно и случается с теми, кто, идя на поводу своего самомнения, отказывается от радостей, присущих обычным людям. Человек не должен просто так, по собственному желанию, разговаривать с духами, ведь тогда они будут знать о нем все. Мудрец, который с ними все-таки говорил, пишет, будто живут они сообща и, скорее всего, в какой-то пустынной местности где-то по левую руку. Видимо, нужно было вопреки опасности все же отправиться в тот край и поговорить с ними, потому что только они могли знать, какие хитросплетения событий готовятся в стенах доминиканского монастыря, какое недоразумение назревает между двумя любящими друг друга людьми, какому испытанию уже вторично будет подвергнута их любовь. На свой страх и риск нужно было поговорить с ними, чтобы понять, зачем в тишине освященного дома приходят в дремлющее сознание Катарины Полянец видения таких чудовищ и искаженные представления о ее любимом, так что он кажется ей чуть ли не бесом. И узнать, почему бессонные мысли образованного схоластика Симона Ловренца так бурно бьются, налетая на стены монастырской кельи, когда спасение совсем близко: оно лежит рядом с закрытыми глазами и дышит, и белая рука – не деймос, это рука спасения, нужно только решиться, выбрать любовь. Следовало бы спросить тот пустынный край где-то по левую руку, почему снова возникла нерешительность Симона, зачем он опять уходит, когда должен быть здесь, чего он боится, или в него уже тоже запали ядовитые семена? Но кто решится туда отправиться, кто захочет разговаривать с бесами?