Я причесываю волосы в клетке, подвешенной на колокольне святого Ламберта, я смотрю в зеркало на свое усталое лицо и слушаю твои вопли, доносящиеся снизу, издали, из твоего сна, из твоих полных страха сновидений, в которых ты слышишь барабаны и трубы прусской армии, в которых ты видишь до блеска надраенные пушки на покрытом травой откосе по ту сторону болота, пушки, которые изрыгнут огонь. Сейчас ночь, твоя последняя ночь. Ты запер меня в клетку, я все время в клетке, Виндиш, с тех самых пор, как странствую с тобой и твоим офицерским стадом, я в одной из тех железных клеток, которые до сих пор висят на колокольне церкви святого Ламберта в Мюнстере. Ты видел эти клетки, Виндиш? Я не думаю, что ты их видел, хотя ты и проезжал по этому городу. Твой взгляд всегда устремлен вниз, под копыта коня, на землю, ты никогда не видишь того, что в вышине, над облаками, под небом. Сверху или льет дождь, или сияет солнце, ничто другое тебя не интересует. Если же тебе все-таки показали эти клетки, когда ты гарцевал там, впереди, в то время как я вместе с другими женщинами ехала в повозке позади военных, ты – скорее всего – поправил шелковый платок и весело оскалил зубы. А у меня они никак не выходят из головы, с тех пор как я их видела, эти могилы высоко под облаками. Каждую ночь мне снятся люди, которые оказались высоко-высоко наверху, высоко над землей, в небесах и все-таки в могилах, безвозвратно запертые в своих могилах, их покрывала не земля, а облака, покровом для их могил было синее небо. Мне рассказали, что там, в Мюнстере, хотели создать новый Иерусалим, они затворились в осажденном городе, любили друг друга, и у их пророков было помногу жен. Впрочем, они занимались теми же вещами, что и ты во время своего боевого похода, здесь нет никакой разницы. Только ты не придаешь этому никакого смысла, а они думали, что создали новый Иерусалим, однако при этом позабыли давний плач Исайи над городом: Пресвятая столица, как же ты могла превратиться в блудницу?! Раньше в ней обитала правда, а теперь – убийцы.[130] Они стали распутниками, так же, как и ты, Виндиш, в твоем серебре очень много примесей, а в твоем вине – воды. На них обрушилось наказание, они заперли в клетки своих ложных пророков и подняли их на церковные колокольни, и их кости остались как предостережение многим поколениям. И ты думаешь, ты, павлин в офицерской форме, насилующий женщин, грабящий винные погреба и сжигающий мирные села, ты думаешь, что тебя не постигнет кара. Уже завтра, это я говорю тебе, уже завтра она постигнет тебя в убийственном грохоте первого сражения, которое тебе предстоит пережить на промерзшей декабрьской лейтенской земле. Это мое пророчество. Кара постигнет тебя еще и потому, что ты меня, паломницу, направлявшуюся к Золотой раке в Кельморайне, запер в клетке, завтра она постигнет тебя, австрийский артиллерийский капитан Франц Генрих Виндиш, племянник барона Виндиша из Крайны, под Лейтеном в Силезии пятого декабря тысяча семьсот пятьдесят седьмого года прусское ядро снесет с плеч твою голову и оторвет ее от шеи, повязанной голубым шелковым платком.

В клетке, подобной той, что висит на колокольне церкви святого Ламберта, в прозрачной небесной могиле томлюсь я с тех самых пор, как ты обманом и силой увлек меня за собой и оторвал меня от моего возлюбленного. И больше нет со мной Симона, Симона Ловренца, который был мне обещан, которому я была обещана навсегда. Вместе с ним мы держали путь в Кельморайн, вместе бы возвращались домой, в Добраву, и пришли бы туда, если бы не ты. Если бы ты не оказался в корчме, потому что монастырь перестал быть монастырем с тех пор, как ты спешился в его дворе, ты превратил его в кабак, ты, козел, с твоим шелковым платком. Моего любимого ты продал в рабство, а меня увлек за собой, затащил меня в свою постель, и я пошла за тобой, и мой плач над этим твоим поступком, над этим моим поступком раздается из клетки и летит над крышами спящего города, над полянами, над болотами, над уснувшим лагерем. Между темным небом в заоблачных высях и черной землей далеко внизу я жду уже многие ночи, с ужасом, жду твоего опьянения и тяжести твоего тела на мне, а сегодня ночью – еще и окончательного ухода из этого мира, твоего или моего. В клетке на колокольне должны были повесить тебя, чтобы все видели, какой ты павлин и козел – и то и другое вместе, а иногда ты просто пьяная свинья. Но ничего не поделаешь, сейчас в этой клетке сижу я, это ты посадил меня в нее, Виндиш, каждую ночь во сне я вижу себя в этой клетке, висящей на высокой церковной колокольне. Кое-кто говорит, что их заперли в клетки и повесили на колокольню еще живыми. Днем одни насмехались над ними, а другие в страхе осеняли себя крестным знамением. Ведь когда они поднимали глаза к небу, они видели там умирание и приближающуюся смерть, которая спускалась с небес. Ночью ее можно было услышать, ночью жители Мюнстера просыпались от беспокойства и слушали крики умирающих людей, слушали уже после того, как умирающие стали мертвецами, они по-прежнему слышали вопли умирающих мертвецов, которые не могли выбраться из своих клеток ни вверх, на небеса, ни вниз, в черную землю. Так случилось и со мной, Виндиш, меня заживо положили в могилу, которую ты мне приготовил, и ночью, когда ты пьян, и тяжелые веки прикрывают твои глаза, и твои жадные руки бессильно лежат на постели, когда они не могут ударить меня и оборвать мой плач, ночью я тоскую по своему любимому, которого нет со мной, ночью моя печаль врывается даже в твой пьяный храп. В сон, в котором ты мечешься по кровати и пытаешься подняться с нее, потому что всего тебя охватил страх перед завтрашним противником, страшным пруссаком, который накажет тебя за все твои проступки, отомстит тебе за все твои смертные грехи, и изо всех семи – прежде всего за твою гордыню, за твое павлинье офицерское высокомерие с шелковым платком вокруг шеи. Но даже если ты завтра трусливо погибнешь, это не спасет моей жизни, потому что ты отнял у меня его – того, с кем я хотела быть до конца своих дней, до последнего содрогания последней частицы моего тела. Ты отобрал его у меня, ты швырнул его в грязь, приказал заключить в тюрьму, а меня затащил в свою кровавую, предательскую постель. Даже если ты погибнешь, я останусь в клетке твоей похоти, твоего пьяного, слюнявого насилия над моим телом, которое ты отметил своей печатью и испачкал своей грязью, я останусь подвешенной там, под облаками, без могилы, без черной земли над гробом. Мою оскверненную плоть примутся клевать хищные птицы, а моя слизь поползет вниз по стенам, на площади старого города.

Недалеко от Мюнстера есть место, где я видела врата в иной мир. Тайну, которая спасет того, кто ее понимает и хочет принять. Тайна, которую заключает в себе Золотая рака в Кельморайне и к которой совершаем паломничество мы, словенские странники. Тайна – это хранилище мощей, это пустые черепа, которые таращатся на тебя пустыми глазницами; украшенные дорогими камнями и пестрыми лентами, они безмолвно лежат там и ждут тебя, чтобы поговорить с тобой без слов, чтобы поселить в твоем сердце тоску. Знаю, Виндиш, что в тебе они пробудили бы только смех, конское ржание и козлиное блеяние. Раньше в твоем голосе звучала приятная хрипотца, но когда я недавно встретилась с тобой, он был сиплым от воинских команд и приказов, от вина и пьяных окриков. В конце концов твой голос превратился в блеяние, в козлиный смех. А теперь тебе не до смеха, ты лежишь пьяный, и а полусне тебя наполняет ужас перед завтрашним днем. Тебе не до смеха, тебе вообще ни до чего, ибо ты весь охвачен страхом – начиная от полубезумной головы и кончая урчащими кишками и подгибающимися коленями, каждую клеточку твоего тела охватил страх – страх конца, страх неизвестности, страх того мира, где нет ни шелковых платков, ни павлиньей поступи, ни благоухающих новой кожей поскрипывающих ремней на твоей форме. Но тебе было очень смешно, ой как смешно, когда я рассказывала тебе о святынях, к которым устремляются словенские паломники. Ты гоготал, блеял, козлище, по твоей козлиной бороденке и по усам текло красное вино, ты созвал в свою комнату офицеров, и я должна была и для них перечислять святыни, чтобы они тоже ржали вместе с тобой. Ты держал меня за плечо железной хваткой, а в другой руке, той же железной хваткой, – кувшин вина, – пей, – сказал ты. И мне пришлось пить это кислое вино, – расскажи, – сказал ты, – что хранится у нас в Истрии и в Венеции.