Мы с Хакимджаном закутались в бешметы и вышли на крыльцо. В безмолвии морозной ночи доносился скрипучий взвизг санных полозьев.

— На большаке, что ли?

Пение полозьев временами совсем затихало. Но вдруг явственно раздавался конский всхрап, и снова как будто всюду — за овинами, на большаке, в заречье, на земле и в небе — выскрипывали полозья. И в самом деле, откуда это?

— Не конокрады ли? — шепнул я, пытаясь вызвать на разговор Хакимджана.

— Нет, — качнул головой Хакимджан.

Пожалуй, он был прав. В такую ясную ночь, под этим полным мерцающих звезд небом не могут шататься дурные люди.

О чем-то подобном я, кажется, читал в сказке. А коли подумать, чем не сказка и эта вот ночь, и певучий скрип санных полозьев, раздававшийся то ли на земле, то ли в небе?

Если бы я умел, я бы нарисовал это на бумаге.

Но Хакимджан опять с сомнением качнул головой. И верно: как можно нарисовать на бумаге конские всхрапы и санный скрип?..

VII

Разумеется, не все в медресе шло гладко. Случалось, и словом нас обижали и на колени ставили. В иные вечера, вместо того чтобы слушать сказки, лежишь, не зная, чем утишить боль от прогулявшейся по тебе плетки.

Как-то после вечернего намаза Забихулла-абы уселся на своей подушке и подозвал нас с Шайхи к себе.

— На колени! — приказал он.

Мы опустились на колени. Учитель взял Шайхи за левую руку и что есть силы полоснул по ней шестижильной плеткой. Шайхи завопил истошным голосом.

Следующий удар пришелся по мне. Кожаная плетка ожгла сначала руку, потом со свистом опустилась на спину. Я оцепенел, из глаз невольно брызнули слезы. Какая несправедливость! Разъярившись, я бросился к выходу, чтобы назло учителю, который ни за что наказал меня, убежать домой. Однако грозный окрик словно пригвоздил меня к порогу:

— Садись! Еще хочешь получить?!

Учитель ушел. Шакирды зашумели. Одни жалели нас, другие смеялись, поддразнивали. И никто не знал, за что нам попало.

— Пусть намаза не рушит! — вдруг заявил Нимджан.

Оказывается, Шайхи, который стоял в мечети позади Нимджана, когда все склонились ниц, стал стягивать с него портки. Что было делать малому? Очутиться перед всем народом без порток? Или подняться, намаз рушить? Пришлось все-таки Нимджану, хоть и в ущерб намазу, положение свое спасать.

— Так вот кто наябедничал! — раздались со всех сторон возмущенные голоса.

— Ябедник! Сума кляузная!

Но я так и не мог догадаться, за что мне-то попало. Не было за мной никакой вины!

— Была вина! — сказал Хакимджан. — Ты в мечеть в новых башмаках ходил?

— Ну и что?

— Башмаки свои наверху запрятывал?

— Ну и что?

— За это тебя и хлестанули по хребтине… Обуву-то надо в башмачной комнате[36] оставлять, а не тащить в мечеть.

Дома на следующий день мама даже всплакнула, смазывая гусиным жиром рубцы от плетки. Только не дал ей отец жалость изливать.

— Ладно, ничего с ним не станется! — сказал он. — В книгах пишут: место, битое наставником, в аду не горит…

Но что бы ни было, тот маленький, вросший в землю дом в четыре окошка навсегда запечатлелся в твоей памяти. Пусть и учили там не очень умело, пусть много времени ушло на всякую бессмыслицу, но здесь ты научился читать и писать, здесь впервые, поразив воображение, раскрыли тебе глаза на широкий мир, пробудили жажду знаний…

Шакирды становились джигитами, уходили в солдаты или на заработки. Но, покидая деревню, не забывали проститься и с этим приземистым домиком. А когда возвращались, выглядывая с Каенсарова изволока отчее гнездо, бросали добрый взгляд на тот же замшелый домик — на скромное свое медресе.

ДРЕМУЧИЙ ЛЕС, НОЧНАЯ ТЕМЕНЬ

I

Солнце уже закатилось, и на дороге к лесу никого не было видно. Значит, все, кто собирался в ночное, давно уехали. Вороная безо всякого понукания шла машистым шагом и наддавала ходу. Чуяла тварь, что на прогалине в лесу ждет ее сочная травка.

Мама тревожилась, провожая меня.

— Не добраться тебе дотемна! — говорила она. — Мимо пасеки-то как проедешь? И облака вон скучились.

Зато отец был спокоен.

— Брось жалю разводить, — сказал он ей. — Не впервой ему…

Но мама знала: больше всего я боялся ехать мимо той пасеки. Рассказывали, что там привидения балуют. Одним в саване белом покажутся, другим — кошкой черной…

Чтобы проскочить до ночи опасное место, я вовсю гнал вороную. Перевалил взгорок у Ишны́, через речку Марджу́ проехал. Но как ни спешил, темень меня опережала. Когда мы вступили на опушку, мрак уже полностью завладел лесом, и дорога едва проглядывалась.

Я ехал — не дышал и все по сторонам озирался. Вот кто-то провел рукой по моему лицу, щекотнул шею, чуть в шапку не вцепился. Теперь лишь на лошадь была надежда! И справа и слева от дороги слышался шорох, с хрустом ломались сучья. Казалось, кто-то крался сзади, готовясь кинуться на меня. Я подтянул поводья, вороная остановилась, и все звуки мгновенно стихли. Но стоило тронуться, как снова раздался хруст и треск.

Одной рукой я вцепился в гриву вороной, а другой сжал ременную плетку. Если что появится передо мной, хлестну лошадь и помчусь! Она, бедняга, тоже напугалась. Зашуршит ли что или птица какая пискнет, так и вздрагивает.

Вдруг вороная сжалась, напряглась всем корпусом и, запрядав ушами, стала как вкопанная. Впереди показалось какое-то серое существо. Тут я взмахнул плеткой и стегнул вороную по крупу.

— Чу, сынок! — заговорило вдруг человечьим голосом серое существо. — Не мучь животину!

Я ушам своим не верил. Не пасечник ли Сабит это? Старик подошел ближе, лошадь по шее погладил и меня разглядел.

— Не бей лошадь, Гумер, — сказал он. — Темно же кругом. Об дерево стукнешься, покалечиться можешь!

— До р-р-ребят с-скорее хотел добраться, — с трудом выговорил я.

— Доберешься, доберешься! Никуда твои ребята не денутся.

Пасечнику, ему все одно — что по деревне ночью пройти, что по лесу! Так, покашливая, и скрылся в чаще.

Вскоре послышались позвякиванья колокольчиков, меж деревьев завиднелись огни костра. Вороная моя, всхрапнув, прибавила шагу, головой сильнее замотала и заржала громко, нетерпеливо.

Мы выбрались из чащобы, и в лицо мне сразу дохнуло сухим теплом поляны, воздухом, настоянным горьковато-сладким духом цветов.

И тут я почувствовал что-то вроде сожаления. Конечно, встретиться с привидением было бы очень страшно, но все же любопытно… И мальчишкам было бы что рассказать.

II

Костер мальчишки разожгли отменный. Освещенный его пламенем круг выглядел в непроглядном мраке таинственным сказочным островком. Временами на людей, расположившихся у костра, падал зловеще багровый отблеск, и начинало казаться, что это вовсе не джигиты наши, а ночные тати, возвратившиеся с разбоя в дремучем лесу.

Я подвел вороную ближе к костру, стреножил ее и опустился на траву рядом с Ахметом: он водил в ночное Бикбулатову лошадь. Неподалеку от нас сидели Закир с Хисамом, Сэлим… С той стороны костра вроде бы ласково на меня посмотрел Ахат-абы. Мальчишки уже давно дразнили меня его шурьяком. Ну и пусть!

— Поздно ты… — заговорил, повертываясь ко мне, Ахмет. — Привидения-то не гнались за тобой?

— Гумер ведь шакирд, — не то в шутку, не то всерьез сказал Закир. — Молитву небось прочитал!

— Плевало привидение на молитву!

— На том месте пасечник Сабит-абзы мне встретился, — сообщил я скорее, чтобы не дать разгореться спору.

— Болтай! — Ахмет недоверчиво качнул головой. — С чего Сабит ночью в лесу будет шататься? Он, поди, давно дрыхнет!

— Да нет же, вот давеча только видел его. В бешмете своем, на голове шляпа войлочная.