Я никак не мог представить себе Вэли-абы калекой. Помнится — я еще маленьким был тогда, — в какой-то уличной драке он один вышел против нескольких силачей и побил их. Отец поругал его, «длинным дураком» назвал. Но по тому, как он усмехнулся в усы, чувствовалось, что по сердцу ему была храбрость сына.

Как раз в день приезда Вэли-абы Минзифа-джинги с утра прибегала к нам.

— Заходи, невестка, заходи! — приветливо встретил ее отец. — Как детишки? Здорова ли?

По старинному обычаю, невесткам не полагалось разговаривать со свекрами. Поэтому джинги сразу шмыгнула в стряпной угол и стала отвечать через маму. Она говорила шепотом маме на ухо, а та громко передавала ее слова отцу. Не радостную весть принесла джинги. Сегодня спозаранок явились к ней староста с десятником и потребовали для казны или одну из двух овец, или козу. У ребятишек валенок на зиму нет и вся одежа износилась. Что она сделает из шерсти одной овцы? А козу отдаст, так ребятишки без молока останутся…

— Когда в подворный налог с десяти хозяйств одну корову сдавали, невестка вроде вносила свою долю? — спросил отец, обращаясь не то к маме, не то к джинги.

Да, она вносила деньги.

— Недавно с семи дворов одну корову брали, тогда как?

Тоже внесла, овцу ей пришлось продать.

— Ну и довольно! Нельзя ребятишек обездоливать. И так уж в полный разор пришли. Где это видано? И солдат поставляй, и всю царскую рать корми, и в обоз езди с единой своей лошадкой… Хватит с них того, что взяли! Вот Вэли, бедняга, без руки…

Отец не договорил, отвернулся, чтобы скрыть выступившие на глаза слезы.

Мама достала с печки валенки, поставила перед ним.

— Уже то великая радость, что остался живым Вэли, — мягко проговорила мама. — Каково было бы, ежели бумажку с черной печатью получили? Благодарение богу, что так отделался.

Отец явно сердит на самого себя за проявленную слабость; расстроило его, что дождался женских утешений. Он со стуком отодвинул лежавшую на верстаке оконную раму и, чуть повернувшись к джинги, решительно сказал:

— Ничего не давай, даже курицы! Хватит!

За окном сгустились вечерние сумерки. Вдруг на крыльце у нас послышались тяжелые мужские шаги. А затем, заполнив собой весь дверной проем, на пороге появился Вэли-абы! Почему-то в глаза прежде всего кинулись его густые усы, блеснувшие из-под них белые зубы. Я приметил, как дрогнули на миг углы его губ, когда отец вскрикнул: «Сынок!», словно перед ним был не рослый мужчина, а ребенок.

Мама, как принято у нас, протянула Вэли-абы обе руки, чтобы поздороваться с ним, и расплакалась, обхватив левую его кисть:

— Господи! И какой это окаянный зло тебе сотворил!

— А я уже привык, — бодро сказал Вэли-абы. — Привык среди русских-то одной рукой здороваться!

Мне показалось, что Вэли-абы переменился к лучшему. Раньше он был суровей и на язык резковат. Мама с джинги, подоспевшей за Вэли-абы, всхлипывали, глядя на его руку, а он только посмеивался.

— Чего вы расстраиваетесь? Чем она вам не угодна? Коли на то пошло, с ней мне даже сподручней будет! — Вэли-абы стукнул затянутой в черную перчатку рукой по верстаку. — На морозе не мерзнет, горячим не обжигается!

Вскоре у нас собрались родичи, соседи — всё больше женщины, о войне начали у Вэли-абы расспрашивать. А он пошучивал, как будто и в окопах под пулями не сидел, мук всяческих не терпел, руки не лишился!

— С харчами, говорите, как? Хор-рошие харчи! Щи тухлые из кислой капусты да похлебка кислая из тухлой рыбы. Хлеб самый крепкий дают, хоть топором руби!

Люди, набившиеся в горницу, слушали его, затаив дыхание. Они надеялись услышать от него о том, что постоянно бередило им душу. Ведь он выбрался из пламени войны и должен знать, когда война кончится, когда мужья, сыновья вернутся!

Однако Вэли-абы вместо этого вдруг делами в деревне заинтересовался.

Похоже, отцу не понравилось, что сын думами о войне делиться не стал.

— Какие у нас дела? — нехотя сказал он. — Сам видишь! Теплится душа в теле — и ладно. Хлеб без подмеси только в крепких хозяйствах едят. Мы картошку мешаем. Прежде, погостивши-то у бедных, посмеивались: у них-де «разговор сердечный, чай кирпичный». Где теперь кирпичные чаи? Морковный пьем.

— А то и вовсе из яблоневых листьев! — вставила тетушка Зифа. — Все бы ничего, — бязи на саван покойникам не найдут…

— Больно на царя надеялись, — хмыкнул Мухамметджан-солдат, глянув на отца. — Что ни пятница, в мечети во главе с муллой долгой жизни его величеству молили у аллаха. Вот и получили от его величества!

— Мужик, он — что лагунка, подвешенная к телеге, — хмуро проговорил отец. — Куда везут, туда и едет!

— Сколько ныне улиц прошел — и всё бабы да бабы! — Вэли-абы озабоченно щелкнул языком. — Ай-яй, захирела деревня!

— Как не захиреть, запасных всех призвали!

— Что запасные! Скоро и белобилетников не останется. Руки, ноги целы, стало быть, годен!

— Дурачье уходит, — прогундосил Сарник, поглаживая рыжую бороду. — У кого голова на плечах, тот жену в солдатках не оставляет. Летом в лесу вольное житье, зимой тоже устраиваются.

— За героев, что ли, ты их считаешь? — сердито спросил Мухамметджан-солдат и даже клюкой об пол стукнул. — Уж они самые что ни на есть поганые трусы, твои дезертиры!

— Не дело это! — поддержал его Вэли-абы. — Нет, таким манером с войной не разделаться! Не разделаться!

А вот каким манером разделаться, он что-то не сказал.

Все постепенно разошлись по домам, остались только Вэли-абы с Мухамметджаном-джизни. Отец опять вернулся к наболевшему вопросу:

— Когда конец-то придет кровопролитию? Или уж эта война всем нам шеи свернет? Ведь терпение иссякло!

— А зачем поддаваться? — Лицо Вэли-абы вдруг резко переменилось, стало злым. — Не поддадимся! Может, еще у самого царя шея свернется или иначе как тарарахнется он. А нам ни к чему за ним следовать!

— Вот это истинно солдатское слово! — воскликнул Мухамметджан-джизни, хлопнув себя по колену. — Верно, нечего трусить! И так всю жизнь рот раскрыть боимся! Люди мы, в конце концов, или зайцы?

— Люди-то люди, — сказал Вэли-абы, — да уж больно темен человек российский, как есть невежа! На войне-то малость и раскрылись у нас глаза!

— Еще бы темным-то не быть, коли всю жизнь о пропитании забота. Одно его гложет, как бы с голоду не помереть. Некогда ему думать и не привык он. За него петербургские чины думают.

— Что-то не уловлю я, к чему клоните, на что намекаете? — спросил отец.

— О темноте нашей говорю, — ответил Вэли-абы. — И обманывают нас и за нос водят. Вот, к примеру: продавали у нас немцы перед войной зингеровскую машину на срок?

— Как же! Всю Казанскую губернию обошли.

— Где там Казанская губерния! До самых дальних деревень российских добрались.

— А чего, ежели дешево и на срок! У нас в округе все швецы обзавелись машинами.

— Ха! Дешево! Зато теперь дорого обошлось. Мы за них кровью отменных джигитов расплачиваемся!

— Это еще что за чудеса?

— Как раз на войне и прочудесились. Агенты-то Зингера шпионами были немецкими!

— Вот это да! — рассмеялся Мухамметджан-джизни. — О-от мошенники, о-от хитрецы!

— Эти шпионы вдоль и поперек прошли Россию и всё на помету взяли. Где чугунки, где мосты, где реки, заводы, казармы и прочее. Офицеры сказывали, что у немцев карты куда точнее наших. На них вся Россия как на ладони.

— Д-да… — покачал головой Мухамметджан-джизни. — Царевы вельможи небось и не почешутся. Им что! За них народ кровь проливает. Эх, сколько людей сгинуло!

Вэли-абы сидел, опустив в горьком раздумье голову. Может, он вспомнил места, где воевал, вспомнил товарищей, что навсегда остались там.

— Такие вот дела, — проговорил он через некоторое время. — Тело у солдата вши грызут, душу грызут сомнения. Ради чего, мол, муки принимаю, рук и ног ради чего лишаюсь? Ежели считать, что за землю воюем, — брехня это. Земли нам все равно не видать. Доверия к царю нету, присяга не держит, и вера угасла. Потому некоторые безо всякого руки себе простреливают, в плен сдаются.