Папа настоял на том, чтобы выйти и поприветствовать Молли, и внимательно осмотреть ее машину, когда она подъехала, чтобы забрать меня на музыкальный вечер. Я попросила его не допрашивать ее о семье или ее любимых предметах в школе, или о чем-либо еще из папиного арсенала, так что «шине не помешает немного воздуха» – это все, что он сказал.

Молли заверила его, что мы остановимся на заправке по пути и исправим это. Что мы и сделали.

– Твой папа очень милый, – сказала девушка, затем молча поехала в Белвью.

Театр «The King» находился на городской улице, которая днем была полна народу, когда все работники с предприятий в центре города мельтешили вокруг, но почти пустынна по ночам, не считая тех людей, которые приходили послушать музыку. Мы легко нашли место для парковки, хотя Молли предприняла несколько попыток, чтобы параллельно припарковать машину.

– Просто чудо, что я получила права, – подметила она, пытаясь выровнять шины, не врезавшись в машину перед нами.

По мере приближения, стал виднеться театр в квартале от нас. Снаружи один из тех старомодных навесов павильона в форме полукруга, с подсветкой и богатыми красками. Мое сердце заколотилось при виде этого. В театральной кассе мы заплатили по пять долларов (наконец-то, что-то, что я могу себе позволить), и направились к главной сцене театра. За двойными дверьми у меня перехватило дыхание.

Такая прекрасная. И такая большая.

Во время Второй мировой войны театр оказался заброшен и простоял десятилетия, пока один человек не собрал деньги, чтобы его отреставрировать. Но вместо того, чтобы придать ему блестящий и обновленный вид, декоративные картины на стенах остались нетронуты: то, что от них осталось, защитили каким-то прозрачным покрытием. Цвета немного поблекли, и большая часть краски отколупывалась на протяжении многих лет, но нельзя не заметить, насколько картины были великолепны в свою лучшую пору.

Сценическая декорация представляла собой разнообразие текстурных панно, переливающихся цветными огнями. Но особенно привлек мое внимание рояль сбоку сцены, всецело блестящий и черный. Мне захотелось подняться туда и провести по нему рукой, исполняя глиссандо вверх-вниз по клавишам.

Молли потянулась и щелкнула меня под подбородком.

– Мух ловишь, Эмерсон.

Я щелкнула языком и улыбнулась.

– Это место потрясающее, – сказала я. – И даже неважно кто выступает.

Девушка рассмеялась.

– Звук тоже замечательный. Вот увидишь.

Позади был бар, и Молли ушла взять нам по содовой, пока я отлучилась в уборную. Когда я вернулась, на ее руке расписывался маркером какой-то мальчишка с четырех дюймовым ирокезом. На вид ему было лет пятнадцать.

– Однажды он станет знаменитым, – заверила меня Молли. – А у меня будет фотография его автографа на моей руке.

Девушка достала сотовый телефон из кармана и сделала снимок.

– Думала, ты скажешь, что никогда не смоешь его, – ответила я, думая о Ризе, когда Джеймс коснулся ее руки в классе.

– Нет, – сказала Молли. – Я не настолько жалкая.

Несколько минут мы простояли за задними рядами, в поисках хорошего места. Я поглядывала на двери, высматривая Джеймса.

– Ждешь кого-то? – спросила Молли.

Я не сказала ей, что пригласила Джеймса, надеясь, что все будет выглядеть скорее, как случайная встреча, нежели чем свидание.

– Я кое-кому упомянула, что буду здесь, – сказала я. – Надеюсь, ты не против?

Девушка сузила глаза.

– Это ведь не Риза?

– Нет.

Не мне винить Молли за то, что она невзлюбила Ризу, но я чувствовала вину за ее спиной, пусть даже ничего и не говорила.

– Тогда мы придержим место, – ответила Молли. – Для твоего таинственного незнакомца.

Мы нашли три места в середине передней секции.

– Мне нравится сидеть достаточно близко, чтобы видеть их аппликатуры на инструментах, – объяснила Молли.

Когда приглушили свет, нервная дрожь устремилось прямиком в горло. Я должна напоминать себе: «Это не ты там, это не ты». Но я не могла не представить себя, стоящей рядом с фортепиано. Не в состоянии двигаться.

– Ты в порядке? – Молли как-то странно посмотрела на меня.

– Да! – я отодвинула ту картинку на задворки моего разума и выдавила улыбку, усаживаясь поудобнее.

Первый акт начался с рок-группы, состоящей из трех женщин: барабанщицы, бас-гитаристки и солистки с гитарой. Они называли себя «Llama Mammas» и пели песню собственного сочинения под названием «Spinning Free». Бас-гитаристка кружилась и кружилась, и запуталась в кабеле. Мое сердце забилось за нее. Я бы со стыда умерла, но она лишь засмеялась и отключила провод, выпуталась и снова подключилась.

Я непрерывно оглядывалась на вход, чтобы помахать Джеймсу, когда тот войдет. Но парень не пришел, и спустя час я начала терять надежду. Мы высидели множество сольных выступлений, люди пели под гитару или «а капелла». Один парень играл на волынке. Другой рассказывал анекдоты. Молли аплодировала и свистела каждому. И мне стало интересно, действительно ли девушка думает, что я была хороша, или она просто за поддержу музыки в целом.

Уже девять часов, а Джеймс все еще не пришел. Затем кто-то похлопал меня по плечу и сказал:

– Дамы?

Я развернулась, и тут… Ленни.

– Что ты здесь делаешь? – огрызнулась я.

– Я должен встретиться кое с кем, – парень пристально посмотрел на меня, а затем осмотрелся по сторонам. – Не уверен, что она здесь. Это вроде свидания вслепую.

Молли указала на свободное место рядом со мной.

– Можешь сесть с нами, если хочешь.

Я уставилась на нее.

– Или нет… – промямлила девушка.

– Все в порядке, – Ленни криво усмехнулся. Синяк вокруг глаза был фиолетовым, и, наверняка, еще болел. – Вижу, вы ждете кого-то особенного.

Следующий исполнитель вышел на сцену, поэтому я повернулась посмотреть. Ленни ушел я-не-знаю-и-мне-все-равно-куда. А место рядом со мной оставалось пустым до конца вечера.

От Молли не скрылось мое разочарование.

– Жаль, что так вышло…кхм… с твоим другом.

Я пожала плечами.

– Музыка была отличной, – ответила я, желая сменить тему.

Выступило такое сумасшедшее разнообразие исполнителей, но организаторы представили их так, что все прошло на одном дыхании. Все закончилось самым удивительным квартетом, спевшим номер из «Les Misérables» [16] . Аудитория поднялась на ноги, прежде чем они закончили.

Я одновременно чувствовала себя взволнованной и подавленной, желая петь также, но зная, что никогда не смогу. Молли сжала мою руку, словно почувствовав мое настроение. Но она ничего не сказала – как раз то, что мне и требовалось.

В субботу утром меня разбудила мама.

– Пора вставать. Хочу выехать через полчаса. Я приготовила тебе овсянку.

Я посмотрела на часы на письменном столе.

– Только семь. Думала, ты сказала, что они открываются в девять.

– Да, – сказала мама. – Но женщина из программы бесплатного распределения продуктов питания сказала, что очередь выстраивается с восьми. Чтобы получить хорошие продукты.

Все это мама взвалила на меня еще накануне: как «продуктовый банк» собирает и сортирует всю пожертвованную еду, а затем поставляет в пункты раздачи, которые выдают ее людям на грани голода. Мама называла их «голодающие».

– Мы не голодающие, – ответила я.

– Нет, мы нет, – мама попыталась оттереть на столе пятно, которое никак не поддавалось. – Пока нет.

Я перевернулась на кровати и застонала.

– Как думаешь, мы увидим там знакомых?

– Возможно.

Ее голос звучал так же высоко и металлически, как тогда, когда она впервые рассказала мне о переезде сюда.

Я свесила ноги на пол.

– Смогу, наконец, с этим покончить.

Мама уже отвезла папу и близнецов в папин офис, чтобы он мог поработать, пока дети поиграют с бумагорезкой. Однажды он позволил им измельчить несколько документов, и вы, наверное, подумаете, что они умерли и попали в рай. Теперь он накопил все ненужные документы, чтобы они могли уничтожить их вместо него, когда он работал в выходные. Папа даже купил бумагорезку со специальным предохранителем, чтобы они случайно не разрезали пальцы.