— Да, да, припоминаю… Но, по-моему, я это говорила не тебе, а кому-то другому?

— Нет же, Маргарита Никаноровна, вы это говорили мне. Сказали «четыре». А я вот смотрю в графу, а «четырех» и нет. Куда же подевались мои «четыре»?

— Ну, может, забыла, голубчик. Сейчас я поставлю. Вот, в какую тут графу, в эту, что ли?

— Ага, спасибо! Люблю справедливость!

К этому уже успели привыкнуть, так что ни в ком из восьмиклассников не возникало ни чувства страха, ни чувства вины. То есть первое время, затаив дыхание, ждали, когда кто-нибудь из авантюристов попадется и будет высечен по всем законам справедливости. Никто не попадался. Авантюры стали будничным делом, и вскоре почти весь класс мирно созерцал, как совершается очередной обман.

Но манипуляции с отметками проделывали только самые отъявленные нахалы. Люди покультурнее поступали более деликатно. Когда их вызывали отвечать, они просто не выходили к доске. Маргарита Никаноровна работала недавно, замещала уехавшую учительницу. Она еще не знала всех ребят, и вместо вызванного шел кто-нибудь другой. Получал отличную оценку. Эта оценка тут же ставилась в графу того, кому и тройки много. И все, включая учительницу, были счастливы. Особенно она, радуясь прочным знаниям учеников.

Остальные мысленно произносили: «Не наше дело».

Шульгин, наблюдая такие сцены, молча удивлялся, — уж слишком легко можно было обмануть Маргариту Никаноровну. Она, как ребенок, доверяла всем и каждому. Но это не делало благороднее тех, кому она доверяла, не поднимало выше, а лишь вызывало жалость к ней самой.

Вот и сегодня обнаглевший Богданчик подступает к ней, напирая на стол животом, заикается и твердит:

— Да что же это д-делается? Еще п-позавчера имел пя-ать баллов, а сегодня — пустая к-летка? Ну, куда же д-девалась моя пятерка?

— Когда же ты мне отвечал?

— На той неделе, — врал Богданчик. — Полдоски исписал. Вы и п-поставили пятерку.

— А ты не обманываешь меня? — пыталась улыбнуться Маргарита Никаноровна, но уже брала ручку, чтобы поставить злополучную пятерку. При этом рука ее долго искала нужную клетку.

Никому из ребят и в голову не приходило встать на ее защиту, — настоящая коллективная спячка: одному плохо, а все молчат!..

Радостный, ухмыляющийся Богданчик шел по проходу. Он делал большие глаза, разевал рот, и этот его кураж впервые не понравился Шульгину.

Он повернулся к Богданчику и тихо спросил:

— Гол, да?

— Что?

— Я говорю, ты гол забил. Но в свои ворота…

— Тс-с, — нахмурился Богданчик, — а то и по твоим не промахнусь. Нашелся правдолюбец…

— Ребятки, в чем там дело? — вытянула шею Маргарита Никаноровна.

Шульгин уткнулся в тетрадь и вскоре забыл и Богданчика и учительницу. Весь остальной урок он замирал от блаженства и размышлял над предложением Витковской. Он представил себе занятия хореографического ансамбля: такой же зал, как в школе, только еще более светлый, а ребята — все в национальных костюмах, как Витковская и Головко вчера на сцене. И у каждого обязательно шарф… А кто это выглядывает из-за кулис? Да это же сборная баскетболистов готовится исполнять «Танец маленьких лебедей»…

После школы Шульгин забежал домой и оставил портфель. Заскочил на кухню, схватил кусок хлеба и котлету, затолкал в рот и постучал в дверь соседа.

Анатолий Дмитриевич лежал в постели и принимал порошки. По комнате разбросаны вещи, газеты: пальто почему-то не на вешалке, а на полу, рядом с кроватью.

Клетка, в которой жили Орел и Решка, пустая, и на карнизах их тоже нет.

— Где они? — спросил Шульгин. Он разглядывал корм и блюдце с водой на дне клетки. За кормушкой, в самом углу висело крохотное серое перышко.

— Выпустил по комнате полетать, — сказал Анатолий Дмитриевич. — Я ж их и раньше выпускал, ты видел. Даже когда форточка открыта. Полетают по комнате, на форточке посидят, но чтоб улететь — никогда. А тут не к добру, видать.

— Зачем вы окно-то открыли? Вы же сами говорили, что погибнут.

Анатолий Дмитриевич долго смотрел на Шульгина влажными пожелтевшими глазами. Он словно бы только теперь задумался над тем, что произошло. Но, видно, понимал, что вернуть их невозможно, а потому сказал:

— А может, даст бог, выживут… Не все птицы после неволи погибают. Некоторые подстроятся и живут — кому как повезет. Может, и мои сумеют, умные были.

— А если не сумеют? Ведь до двадцать первого марта — больше недели.

— Не жалей, браток, одиноко им тут со мной. А там, может, к птичьему народу пристанут и жить останутся. Правда, вишь, холодно теперь, им нельзя в стужу… И хватит о них. Ты лучше скажи, что у тебя вчера стряслось?

— Вчера — это было вчера, — будничным голосом сказал Шульгин. — А сегодня — все иначе. Иду заниматься в хореографический ансамбль. — Он тут же пустился вприсядку, но, треснувшись коленом о ножку стола, поморщился и прекратил. — Обалдеть можно! А если не понравится — брошу, — говорил он и смотрел на свою правую ногу, которая все еще пыталась исполнить какое-то «па» и, будто деревянная, грохотала по паркету.

— Ой ли? Я и представить тебя танцором не могу.

— Да что там, — махнул рукой Шульгин и наконец справился с ногой. Отставил ее в сторону и продолжал: — И сам-то я себя не знаю, все узнать хочу… Достанко, например, говорит, что мне — только в цирке работать. Говорит, у меня такая голова, что на ней только дрова колоть. Но я не уверен… А Витковская говорит, что я — природный танцор… А что это вы болеть взялись? Вам же скоро опять в поход — лето близко, соловьи уже репертуар готовят.

— Пожилые и должны болеть — это норма. А ко мне такая гадость прицепилась, что, может, и не вылечишь. Но, если к лету выправлюсь, пойдем вместе?

— Можно и сходить.

Анатолий Дмитриевич поморгал, будто выдавливал слезу. На лице сгустились темные морщины. Он сказал, словно бы и не Шульгину, а самому себе:

— Эх, браток, знал бы ты, зачем я хожу…

— Так скажите, и буду знать.

Анатолий Дмитриевич молчал. Шульгин посмотрел на часы и заторопился:

— Мне пора. В аптеку заглянуть?

— Нет, спасибо. Давай там не осрамись.

Шульгин выскочил из дома. Быстро пошел по улице. Он думал об Анатолии Дмитриевиче, о его вечных недомолвках.

«Как будто экономит слова или чего-то боится. Разве может пожилой мужчина чего-то бояться?.. Мне — пятнадцать, и я ничего не боюсь. Я молодой и здоровый. Он старый и больной. Он свои годы прожил, а я только начинаю. И надо прожить так, чтобы ничего не бояться, ни о чем не жалеть… Но как он жил раньше, если теперь ему страшно? Почему он один — ни родственников, ни друзей? И вообще, что он за человек? Хороший?.. Плохой?..»

С Витковской он встретился у сквера.

— Если честно, то не верила, — улыбнулась она. — Думала, не придешь — ты ведь у нас необязательный.

— Щеглы улетели, — сказал Шульгин.

— Какие щеглы?

— У соседа были. Орел и Решка. А сегодня улетели и не вернулись.

— Может, еще вернутся? — спросила Витковская и взяла Шульгина под руку.

— Не надо это, — проговорил он. Забрал руку и спрятал в карман. — Ты лучше покажи, что там у вас делают.

— Здесь, что ли? Прямо на улице?

— Можно и здесь, — кивнул Шульгин, забирая у нее большую коричневую сумку, в которой лежали танцевальные принадлежности.

— Пожалуйста, — сказала она и, сложив руки на груди, вдруг прошлась по мокрому асфальту такой чечеткой, что улица замедлила свой бег, прохожие с веселым недоумением уставились на эту пару.

Шульгин остановил Витковскую.

— Едем, что ли?..

Шульгин вошел в громадный зеркальный зал: блестящий паркет, высокие окна, затянутые легкими шторами, и два ряда длинных коричневых жердей, протянувшихся по всей стене. За жердями — высокие, во весь рост, зеркала. В углу, у самого Окна стоял рояль. Крышка поднята, и казалось, кто-то огромный взмахнул черным плащом. На плафоне потолка были нарисованы дети. Они играли у фонтана — брызгались водой и подбрасывали разноцветные мячи.