Комната прибрана — мама Шульгина навела порядок. Он закрыл дверь и повернул ключ. Быстро отомкнул дверцу шкафа и сунул руку под белье. И тут же пальцы прикоснулись к холодному металлу.

Шульгин вытащил пистолет. Несколько секунд смотрел на него, боясь что-нибудь тронуть. Эта вещь мгновенно соединила его с прошедшим временем, с войной — он представил себя бегущим в атаку на врагов…

Ему показалось, что за дверью раздался какой-то стук. Он сунул пистолет обратно, закрыл шкаф и вышел из комнаты. Вернулся к себе и стал учить историю. Но в голове все так перепуталось, что он не мог прочитать ни строчки. Взгляд блуждал по тексту, и перед ним снова и снова вставала больничная палата, Анатолий Дмитриевич, пистолет…

«Проще всего — принести ему пистолет. И пусть застрелится, раз прожил такую подлую жизнь. Но ведь он попросил, чтобы я принес и золото? Зачем ему золото? Нужны ходули, чтобы казаться выше? И существует ли оно на самом деле? А если существует, как его найти?..»

Он закрыл учебник и снова вышел в коридор. Мысль о пистолете не давала покоя. И тут появилась мама.

— Сынок, что ты в темноте делаешь?

— Я… повторяю про себя.

— Пойди, сядь к учебнику и сосредоточься. Придет отец — будем обедать.

«Скорей бы уж. Я бы позвал его к себе и рассказал. Доверить такое можно только отцу. Он посоветует, подскажет, как поступить. Может, даже предложит отправиться вместе и найти золото… А вдруг — нет? Вдруг он поступит иначе? Сразу же пойдет в милицию и передаст им все, что скажу ему я? А заодно обрадуется, что не зря всю жизнь подозревал соседа… Нет, с отцом пока рано, пусть подождет. Ему сказать никогда не поздно, а тут нужно пошевелить мозгами самому…»

Отец и мамина знакомая, кучерявая блондинка Надежда Яковлевна, появились почти в одно и то же время.

— О-о, какие вы молодцы, что успели к ужину, — сказала мама.

Снимая плащ, Надежда Яковлевна посмотрела на Шульгина и восхитилась:

— А мы все растем и растем?! Сколько уже сантиметров?

— Не знаю, зимой сто восемьдесят девять было.

Шульгин-старший разделся и сказал:

— Заезжал к нашему соседу, но поговорить не удалось. Сказали, что у него уже сегодня был посетитель. Передал апельсины… Врач говорит, что ему теперь лучше, но поручиться за его здоровье пока не может.

— Это кто? Отсюда? — показала Надежда Яковлевна на дверь соседа. — Значит, срочно подайте на расширение жилплощади… Как на это посмотрит исполком?

— Надя, — укоризненно посмотрела на нее мама Шульгина. — Человек болен, а ты…

— Когда умрет, будет поздно. У вас же пять человек, если считать и Витю. А скоро и шестой появится, куда вы всех денете?

— Мы эту проблему решили — дали молодоженам на кооператив, — сказал отец.

Надежда Яковлевна посмотрела на него, как на чудака. Покрутила головой и сказала нараспев:

— Не говорите об этом так, будто заранее опускаете крылья. Нужно попробовать, походить, авось и оставят. У многих давно уже больше нормы, а ничего, не отбирают.

Она часто поглядывала на маму Шульгина — искала поддержки. Но та молча разливала щи, будто этот разговор ее совершенно не трогал.

«Интересно, — подумал Шульгин, — если бы мама знала то, что знаю я, поддержала бы она Надежду Яковлевну? А папа?.. Вряд ли. Одно другого не касается…»

Зазвонил телефон. Шульгин быстро выскочил в коридор и снял трубку.

— Сережа? Это Лариса… Ты не забыл, что завтра у нас генеральная репетиция?. А после репетиции зайдем ко мне, ладно? Ты ведь у меня еще не был?

— Зачем? — спросил Шульгин, испугавшись этого приглашения.

— Я тебя познакомлю с мамой и старшей сестрой. Они уже давно хотят тебя видеть. Договорились? Ну, отлично. До завтра в школе.

В трубке раздались гудки, и только теперь он вспомнил, что завтра нужно быть у соседа. Телефона Витковской он не знал, а потому положил руку на аппарат и задумался. Можно было позвонить кому-нибудь из одноклассников и узнать. Но он не стал. Решил, что не поздно будет и завтра сказать ей, что у него неотложное дело…

Направляясь в школу, Шульгин почувствовал, что сегодня он стал другим. Уже не только высокий рост отличал его от большинства учеников. Неожиданное признание соседа совершенно сковало его — он только и думал о том, как поступить.

«По сути, для меня Анатолий Дмитриевич был неплохим человеком. И относился ко мне нормально. В любую минуту к нему зайди — он и слова найдет, и вопросы задаст такие, что отвечать интересно. Разве можно было подумать, что это — полицай?.. Но понимает же он, что наделал! И мучается, страдает… А если все-таки помочь ему теперь? Он достаточно наказал сам себя…»

От этой мысли Шульгин даже приостановился. Даже вытер платком лицо, будто проделал тяжелую работу и вспотел. И тут же двинулся дальше.

«Ужасно это, — думал он. — Один из моих самых близких людей оказался предателем. И мне нужно решать, как поступить… Скорее в школу, и я посоветуюсь с друзьями!»

Но тут он встал, будто перед пропастью, — Шульгин понял, что друзей у него нет. Может быть, только Витковская? Но друг ли она? И притом девочка, разве расскажешь? Она так любит свою хореографию, что даже не подумает всерьез о тайнике… Ну, посоветует рассказать взрослым. И тогда взрослые сначала арестуют Устинова, а затем снарядят экспедицию — грузовики, фургоны, людей, — поедут, отыщут, и все. Часть золота, что украла у народа война, будет возвращена народу, бывший предатель наказан — чего лучше?!.

«Нет, донести на него — последнее дело, — подумал Шульгин. — Нужно попробовать самому освободиться от груза, который перевалил на мои плечи сосед. Понял же он, что прятаться всю жизнь нельзя… Не выдал же он тайну бывшим полицаям? Значит, уже сделал один шаг к своему освобождению. Остался еще один, самый главный!»

Шульгин понимал, что сама жизнь дала ему возможность разобраться в трудном деле.

«Разбирайся, пока Анатолий Дмитриевич в больнице, — думал он. — Но что будет, если не сегодня-завтра он вернется домой? Как жить дальше с таким соседом?»

Он вышел на последнюю прямую перед школой, и тут его осенило. Шульгин понял, что прежде всего нужно отыскать золото.

«Правильно! — думал он. — Золото я привезу Анатолию Дмитриевичу и скажу: «Вот все, что я мог сделать для вас. Теперь вы должны во всем признаться. И назвать имена оставшихся полицаев. И даже если вас осудят, все равно это будет вашим спасением…»

Окрыленный этой идеей, Шульгин подумал о наполеонах — они могли бы оказаться хорошими помощниками. И тут же сказал себе: «Спокойно, Шульгин. Пока тайну знаешь только ты, она твоя. Сначала поговори еще раз с Анатолием Дмитриевичем. Может быть, он признается еще до того, как я отправлюсь в лес?..

Вот мама говорила, что у меня есть еще два-три свободных года, в которые можно решать, думать, сомневаться… Какие там годы, когда нужно решать уже сегодня, сию минуту, — потом, может быть, и для меня, и для всех будет поздно…»

Только на ступеньках школы, встретившись с Витковской, он вспомнил о генеральной репетиции.

«Может быть, я расскажу о своей тайне Ларисе. Но не теперь, вечером…»

После генеральной репетиции они вышли вдвоем, потому что Валерий убежал раньше — ему нужно было успеть за сестренкой в детский сад. Витковская и Шульгин остались одни. Медленно шли по городу, разговаривали. То есть говорила Витковская, Шульгин как всегда молчал.

— Вот видишь, как быстро ты нас догнал? А послезавтра — твой первый концерт! Скажи честно, волнуешься?

— Было бы из-за чего?

— Значит, ты плохой артист. Хорошие артисты всегда волнуются. Даже ночи не спят!

Шульгин смотрел на Витковскую, как на ребенка, и постепенно заражался ее весельем. И хотя ему казалось противоестественным говорить сегодня о таком незначительном событии, как предстоящий концерт, все же сказал:

— Ты не переживай, не подведу.

— Я в этом абсолютно уверена. Потому что ты, когда захочешь, можешь быть замечательным парнем, Сережа. И это я поняла совсем недавно.