— Подойди, милый, отвяжи меня, — попросил Шульгин.

Лось остановился, наклонил голову, но тут же прыгнул в сторону и, ломая кусты, помчался дальше.

Шульгин рванулся за ним и застонал от боли. Он дергался и рвался, пока боль не наполнила тело и голову тысячами раскаленных игл, а к горлу подступила тошнота. Чтобы ослабить боль, выпрямился, прижался к стволу. Руки немного сдвинул вниз, стало легче. Он охрип от крика и решил ждать рассвета, чтобы снова звать на помощь. Верил, что кто-нибудь утром обязательно услышит и спасет.

«Как же было с самого начала не понять, чем это кончится? — подумал он. — Что ж, хоть за это спасибо, объяснили… Но все-таки я жив, потому что слышу, как падают мне на лицо капли дождя. Мне больно стоять. Я чувствую, как живет мое тело. Вот и дерево раскачивается из стороны в сторону, будто хочет сдвинуться и пойти по лесу».

Он переступил с ноги на ногу и до крови закусил губу, пытаясь справиться с рыданиями. Не получилось. Тихо застонал и захлюпал носом, как ребенок. Он слушал, как высоко над головой по верхушкам деревьев ходят волны дождя.

«А эти клопы уйдут. Может, только на границе их остановят. Но не такие они болваны, чтобы не знать, куда идти и что делать. Если уж приехали к тайнику, то все продумали. Не то, что ты, олух… Как же не заметить было, что они следят?..»

Задрожал подбородок, а к глазам подступили слезы. Несколько минут медленно покачивал головой, ни о чем не думая, впадая в забывчивость. Он не жалел себя. Он был себе противен. И не мог себе простить, что пошел один.

Захотелось пить. Поднял голову и ловил редкие капли, пока не понял, что так не напиться.

Он думал о том, что эти двое были постоянно рядом с ним — в Ленинграде, в поезде, на автобусной станции.

«Они держали меня, как снайперы, на прицеле…»

Шульгин перебирал в памяти всех, кого встретил по дороге сюда, — три старухи с эмалированными ведрами, парни в студенческих куртках с эмблемами и еще какие-то люди без особых примет. Коренастого и молчуна среди них не было.

«Да если бы я и увидел каких-то подозрительных типов, разве это бы меня остановило? Но я бы догадался кому-нибудь сказать, что за мной следят. И тогда все было бы просто… А что касается дороги в автобусе, то, кроме веселого деда с петухом, и вспомнить некого. Такой художественный образ — век не забудешь».

На коленях у деда сидел красный петух и задумчиво поглядывал в окно то левым, то правым глазом. Дед смеялся беззубым ртом и через голову петуха рассказывал байки о том, как его Петя побеждал всех деревенских дворняжек. При этом он осторожно поглаживал шею и крылья мужественной птицы.

Было видно, что Пете нравились истории, в которых главным героем был он сам, а потому петух вытягивал шею и, раскрыв желтоватый клюв, орлом смотрел на пассажиров. Иногда его раздражало радио, по которому шофер объявлял остановки, и Петя нервным жестом приподнимал ногу с острой шпорой.

Одна старушка, в панамке дачного вида, обернулась и едко спросила у деда:

— Что ж вы с им-то в жару мотаетесь? Уж-то у вашего петуха своих делов мало?

— Хулиганов боюся, — сказал дед. — Я з им до города ездив, штоб жулики не пристали.

Пассажиры автобуса посмеивались, глядя на петуха и на деда, а Шульгин, сидевший рядом, протянул руку и хотел было погладить красный гребень. Но петух больно клюнул в большой палец и с грозным видом уставился на него.

— Ты, братка, не чепай майго певня — не любит он непрошеной ласки. Хто его кормит, того он и понимает… А ну, Петя, споем добрым людям?

И дед хрипловатым, словно простуженным голосом затянул:

Тут Петя хлопнул широкими крыльями по чешуйчатым ногам и рявкнул басом: ку-р-р-ку-у…

Шульгин уже не мог удержаться и захохотал вместе с другими пассажирами.

— Следующая остановка — Загатье, — объявил шофер.

Шульгин вздрогнул, ему нужно было выходить.

— Далеко тут до леса? — спросил он деда.

— Да с километр. Выдь за село, а там — по левой руке — пряменько по дорозе… Турыст небось, га?

— Турист, турист, — кивнул Шульгин, продвигаясь к выходу.

— Здалеку адкуль, ти близка де?

— Издалека, дедушка, из Ленинграда.

— Ой! — вскрикнул дед. — У меня ж там племянница! Болеет, бедная, так просила лекарство достать, прополис называется. А тут как раз у нашу аптеку привезли. Можа, зайдешь, милы чалавек, я бы ей с тобой и послав, га?.. Я ж во тут-ка, зусим близка… Сам збирався ехать, дык нашто тяпер?

— На обратном пути, дедушка, обязательно возьму, а то еще в лесу потеряю. А теперь я бы вас попросил, не одолжите ли мне лопату? Впопыхах забыл, а в лесу она мне пригодится.

— А когда ж ты обратно?

— Думаю, завтра.

— Ну и добра, пойдем, я табе дам хар-рошую лопату. С самай войны ховаю от племянников и внуков. Им она забава, а мне память, што усю вайну сапером быв… А вось и хата моя, справа, под ясенем…

Автобус остановился. Дед привел Шульгина к себе в дом. Из-за старой доски в сенцах достал коротенькую, удивительно чистую лопатку и протянул Шульгину:

— Так я чакать буду, придешь?

— Обязательно, дедушка. На обратном пути — я у вас. А пока до свидания, дело у меня серьезное, — махнул рукой Шульгин на прощание деду и петуху и двинулся по деревне.

«Деда подвел… Лопату взял, обещал лекарство захватить, а тут, может, и не увижу никогда этого деда… Подвел деда…»

Вскоре деревня кончилась. Было тепло, и пели жаворонки. Внизу, у крохотной то ли речки, то ли канавы, привязанные к колышкам, паслись пестрые телята. Некоторые жалобно смотрели на него, надеясь, наверно, на чудо — что он подойдет к ним и отвяжет, и они будут носиться на воле. А может, они ждали и не этого, а просто хотели, чтобы он побыл с ними, погладил их, потому что они уже давно соскучились по людям.

Ему захотелось подойти. Но невдалеке сплошной темно-синей стеной поднимался лес, и, увидев его, Шульгин поправил лямку рюкзака и быстро зашагал по дороге.

Он был свободным. Ему принадлежал весь мир: трава и цветы, земля и небо, солнце и нагретый за день, почти что видимый воздух… Он расстегнул штормовку и, придерживая за спиной рюкзак, помчался по траве. Прохладный вечерний ветер ерошил волосы, забирался под одежду и, казалось, хохотал там, охлаждая горячую кожу…

… Теперь одежда намокла и прилипла к телу. Губы и подбородок дрожали. Затекшие ноги отказывались стоять. Он почти висел на выкрученных руках.

«Надо же что-то делать, кого-то звать», — думал он и знал, что до утра все бесполезно. Теперь ночью здесь никого не могло быть.

«Они следили за мной, следили!.. А я этого не видел!.. И я околею тут, если никто не придет… Но откуда здесь эти люди? Почему столько лет они свободно разъезжают по стране? Значит, победа еще не отменяет жестокости. И остаются люди, которые только и ждут момента. Затаились и ждут, как эти двое… А что они говорили? Что следили с того дня, когда Анатолий Дмитриевич попал в больницу…»

Он приподнялся на носках — так меньше болели руки. Распрямив плечи, насколько позволял шнур, попробовал повернуться вокруг дерева. Нога нащупала корень, он встал на него — острый сучок ствола врезался в спину. Попытался вернуть прежнее положение, но это не удалось — штормовка зацепилась за сук, и теперь ко всем его болям прибавилась еще одна, самая острая.

«Ничего, я привыкну к этому, ведь я живу… Пусть глупо жил и глупо страдаю, но все-таки у меня есть надежда… А если это конец, что тогда? Если я никогда не узнаю, нашли этих бандитов или нет? Если бы нашли! Если бы только нашли!.. Я же хотел как лучше. Я же понимал, что золото не может принадлежать ни мне, ни Анатолию Дмитриевичу. И шел за ним для того, чтобы он сам рассказал о своем предательстве, сам повинился перед людьми. И тогда именно я помог бы ему выйти из тупика, в который он себя загнал… Пошел один и загубил серьезное дело… Но я еще смогу. Я еще докажу им!» — угрожал он кому-то неизвестному, и только своим врагам, тем двум гадам, он не угрожал. Потому что угрожать им было бы теперь бесполезно.