Еще страннее требовать известий о руси от арабских писателей, предшествовавших эпохе Рюрика. Мирные сношения арабов с хазарами, от которых впоследствии они получают сведения о северо-восточной Европе, начались не прежде 868 года, то есть после введения исламизма в Хазарию ; ни один из них не знает о славянах, как о хазарских данниках, еще в 862 и 885 годах. До второй половины IX века арабские известия об этнографии восточных европейских земель заняты ими от греков, не имевших понятия о славянах в пределах нынешней России. По случаю помина о славянах у ал-Фергани Френ не обратил внимания на то, что ал-Фергани говорит исключительно о славянах дунайских и адриатических, тогда как позднейшие арабские географы упоминают именно о славянах русских, восточных.
Что речь у ал-Фергани идет не о волжских, а о дунайских болгарах, не о днепровских, а об иллирийских славянах, едва ли требует объяснения. Болгария приводится после Константинополя как страна, прилежащая к западному океану; вместе с ней, но еще далее к западу, упоминается о славянах. Здесь нет места руси. По мнению Френа, ал-Фергани выписывал греческие источники ; они поведали ему о руси не более как о печенегах, уграх и т. д.
Народы варварские становятся известны под своим именем не иначе, как по вступлении на поприще самобытной исторической деятельности или по поводу особых, частных сношений с народами образованного мира; до той поры имена их сокрыты под общими географическими названиями или под переводными, или под теми, которыми их обзывают соседние племена и т.д.; все это давно уже высказано и доказано Шафариком, Лелевелем и другими исследователями. Ограничиваясь историей народных имен у славян, мы видим, что и родовое славянское имя является в греческих и латинских источниках только вследствие вторжения славян в пределы Римской империи; из славянских народов (за исключением, быть может, сербов, о которых случайно упоминают Плиний и Птолемей) ни один не известен под своим именем до IX столетия, а иные, напр., чехи и ляхи до X и XI. Вследствие каких же сношений и особых исторических переворотов надлежало изо всех славянских народов именно только русскому достигнуть ранней исторической известности? Потому ли, что восточные славянские племена более других жили в уединении от образованного исторического мира? Здравый рассудок говорит, что русское имя получало право гражданства в европейской истории не прежде основания самобытной варяго-русской державы, не прежде столкновения руси с Византией во второй половине IX века.
Но из того, что (до срока определенного ходом политического развития руси) мы не вправе требовать известий о ней от писателей таких народов, которые не могли, да и не хотели знать о ее существовании, еще не следует, чтобы случайный помин о народе или об имени русь в дорюриковскую эпоху не мог дойти до нас какими-нибудь косвенными путями. Правда, сделанные до сих пор на этом основании попытки, оказались неудачными; Езехиилево ‘Ρώς, русы Клавдия Мамертина, мнимая русь Моисея Хоренского и Иосифа бен Гориона – исторические призраки и не более; тем многозначительнее, по-моему, два, все известные, но с точки зрения славянской системы еще мало оцененные свидетельства о древнейшем существовании славянской руси и русского имени.
О первом из этих свидетельств я уже сказал, что мог сказать, в главе XVIII; это известие Вертинских летописей. Пусть продолжает норманнская школа приводить это известие в доказательство своих мечтательных мнений; пусть основывает она свои убеждения в тождестве руси и шведов на том обстоятельстве, что порученные благосклонности Людовика шведы приговорены им к заточению как обманщики и шпионы, единственно потому, что они присвоили себе не принадлежащее им имя руси в Константинополе; пусть возвращается эта школа, спасения ради, к торжественно забракованному Кругом и г. Куником превращению азиатского хакана в шведского Гакона; для меня драгоценные слова Пруденция останутся верным свидетельством, как существования задолго до Рюрика южной славянской Руси, под управлением хаганов; так и коренного отличия русской от шведской народности; останутся, по крайней мере, до тех пор, пока не будет логически доказано, что итальянцу стоит выдать себя за китайца и быть посаженным в тюрьму за этот обман, чтобы тем самым укрепить итальянское происхождение за уроженцами небесной империи.
Другое свидетельство сохранилось в сказании Жития св. Кирилла о найденных им в Херсоне русских письменах. В этом древнеболгарском житии, писанном, по мнению Шафарика, одним из учеников наших первоучителей, свидетелем деяний и предприятий св. Константина, имевшим даже под рукой записки его , читаем по поводу его путешествия в Хазарскую землю:
«Aбиe же поути се кть, и Херьсона дошедь… и обрет же тоу еваггелие и псалтирь роушькыми писмены писано, и чловека обреть глаголюща тою беседою, и беседовавь сь нимь, и силоу речи прпемь, своей беседе прикладае различии писмень, гласнаа и сьгласнаа, и къ Богоу молитвоу дрьже, и вьскоре начеть чисти и сказовати» .
По Ассемани и Добровскому, Шафарик относит путешествие Кирилла к хазарам к 840 году ; другие принимают 858 год ; во всяком случае, оно предшествовало водворению Рюрика в Новгороде. Теперь, что такое эти русские письмена; что такое этот человек, говоривший русской беседой?
Шафарик думает, что «слово русский употреблено здесь еще в том значении, в каком оно слышалось около 857 года (зачем именно около 857-го?) и относится не к славяно-русам, а к варягам-руси в Таврии, преемникам готского богослужения. Здесь русские письмена суть письмена готские». Об этой новой, дорюриковской, таврической, готской, да еще вдобавок и христианской варяжской руси он не дает объяснения; к утвержденным на внутренних и палеографических приметах возражениям г. Бодянского я имею прибавить следующее: если Кирилл мог беседовать с херсонским русином (мнимым готом) без предварительного изучения его языка («и чловека обреть глаголюща тою беседою, и беседовавь сь нимь, и силоу речи npпeмъ»), значит, он уже знал по-готски до путешествия к хазарам; а тогда знал и перевод св. писания Вулфилы; следовательно, ему готскому чтению учиться не приходилось . Что речь идет о славянском, Кириллу знакомом наречии, видно из собственных слов его биографа. Готовясь к богословским прениям с хазарами, Кирилл «Херьсона дошьдь, наоучи се тоу жидовьскои беседе и книгамь, осьмь чести преложь грамматиие, и оть того разоумъ вьспреемь». И тут же о самарянских книгах: «И оть Бога разоумь преемь чисти начеть книгы бес порока». Здесь явно изучение незнакомого, неразумного языка; срвн. в еврейско-русском словаре 282 года «речь жидовьскаго языка, преложена на роускоую, неразумно на разоумъ». О русской беседе не говорится в Житии «разоумь преемъ», а «силоу речи преемь», выражение, которым и в наше время можно означить усвоение себе одного из наречий уже знакомого языка. При известной речи письмена неизвестные; отсюда выражение Жития «своей беседе прикладае различни письмене, гласнаа и сьгласнаа, и вьскоре начеть чисти и сказовати». Объясняться с русином Кирилл мог без труда и при первой встрече; читать его книги он мог не иначе, как приложив к своей болгарской беседе различие русских письмен от бывших в употреблении у крещеных болгар, то есть греческих .
Под влиянием той же норманнской системы, налагающей свое veto на уяснение какого бы то ни было памятника древнерусской или до Древней Руси относящейся славянской письменности, ученый и многоуважаемый автор монографии «О времени происхождения славянских письмен» вынужден объявить место Жития о русских письменах вставкой или подлогом. Он приводит, с одной стороны, для примера, перенесенный из Жития в псковскую Палею XV века и там разукрашенный сказ о том, что грамота русская «никимъ же явлена, но токмо самемъ Богомъ вседержителемъ» и далее: «Явилася Богомъ дана въ Корсоуне роусиноу, отъ него же наоучися философъ Костянтинъ, и отоудоу сложивъ и написалъ книгы Роускымъ гласомъ»; с другой, объясняет, что принадлежи место о русских письменах составителю самого Жития, он сам бы себе противоречил, представляя вскоре затем (то есть за повествованием о пребывании в Херсоне) рассказ о посольстве Ростислава в Царьград и тут же об изобретении славянской азбуки уже до того, по собственным же его словам, отысканной Константином в козарех .