Поиск
белая река
и. и.
Недавно его встретил я,
Он мне родня по юности.
Смотрели, ухмылялися,
Да стукали две рюмочки.
— Ну, как живешь? — Не спрашивай…
Всем миром правит добрая,
Хорошая, чуть вздорная,
Но мне уже не страшная…
— А помнишь эту песенку,
Что запивали детством мы,
В подъезде да на лесенке
Стояли наши стороны.
— И свет, окном разбавленный,
Был нам милее солнышка,
И ветерок отравленный
Глотали мы из горлышка…
— И к миру, где все поровну,
Судьба мела нас веником.
А мы смотрели в сторону,
И было все до фени нам.
— И в этой вечной осени
Сидим с тобой, два тополя,
А смерть считает до семи
И утирает сопли нам.
железнодорожник
Мусор вдоль железной дороги,
ползущей по жующему лесу.
Тампаксы, банки из-под тревоги,
бутылки от счастья и лишнего веса.
Смятые легкие от сигарет,
газеты с брехней и следами поноса,
и так далее. Это тысячи лет
гниет и тлеет на склонах откоса.
Пьяный, со слезящимися
глазами железнодорожник
солнечного весеннего спектра
выставил ухо, как подорожник,
колыхающееся от ветра,
слушая вой и зубов скрежетание
наезжающего звука,
ставит стрелку, рвет расстояние.
Переводит в тупик
и сипит: «Ни пуха…»
Поезд исчез, ни тела, ни духа.
Остались лишь я да железнодорожник.
Вошли в его дом. Накрапывал дождик,
да на мокром окне подыхала муха.
«Странные люди, — сказал, наливая
мне старый обходчик настойку из яда. —
Век прожил жизнь, да к счастью, не знаю,
как они там уживаются рядом».
седьмое июля
Седьмое июля.
Птенцы вывалились из гнезда,
Пошатываясь, как поезда
На проводах-рельсах.
Вспоминают, что ласточка — птица,
И каждая — Колумб и Нельсон,
И ветер, старый возница
В пенсне, с бородой, с ридикюлем
В этом жарком июле
Ловит желтки сачком
И запускает в небо.
громадина моря, угрюмая птица…
Громадина моря, угрюмая птица,
Лишенное крыльев упавшее небо…
Глодает тела мертвецов-капитанов,
Бредущих по дну горизонта к закату.
Громадина моря — бессмертная дата
Создания мира, китов да Иванов,
Созвездий, Ассоль, парусов и печали
Причалов, где тех капитанов встречали
Русалки и чайки, красоты неволи,
Объятья невест, вкус текилы и соли.
Громадина моря — могучая львица —
Моя необъезженная заграница,
Мои не пропавшие без вести страны,
Мои моряки, храбрецы-капитаны…
180 см
Сто восемьдесят сантиметров назад
Мы были одни,
Мама, я тебе был так рад,
И девять месяцев лили дожди.
И девять месяцев пела вода,
А потом обратилась в лед,
И Тот, кто съел пуповину и порвал провода,
Благословил наш первый полет.
Сто восемьдесят сантиметров назад
Над нашей бренной землей
Гнал лошадей непокорный отряд,
Разбивая культурный слой.
Империя рушилась, резали власть
Тайны дворцовых теней.
Но земля победила, не позволив пропасть,
Превратила их в стаю камней.
Сто восемьдесят сантиметров назад
Ты вышивала следы,
По которым пройду я и встану у врат
Града небесной руды.
Золотые дороги в холодном снегу,
Я хочу и могу быть живым,
И один сантиметр для нас сберегу
Мы вырастем следом за ним.
мне снилась мама в мае…
Мне снилась
Мама в мае.
Ночь Мамая
Вилась дорогой в поле.
Чья-то Поля
Шла с ведрами,
Качая бедрами
Земли.
И доносилось пение.
Журавли
Привычно охраняли
Небо.
Заморские растения
Цвели,
И мама рисовала
Их золотистой пылью,
Добавляя
Карминовые
Листья хлеба…
Когда очнулся,
Выйдя из провала,
Светило утро —
Мама рисовала.
любовь, подумай обо мне
Когда огонь ударил в пляс,
а звезды — иглы-палачи,
Когда судьба в урочный час
орало плавит на мечи,
И ветер больше не живет,
и падший ангел на коне,
И никого никто не ждет…
Любовь, подумай обо мне.
Когда оглохли времена,
и в заколоченной дали
Растет еще одна стена,
и мир, как злые сны Дали,
И различаешь слабый пульс
в заросшей кожею стране,
И не уйти от дуль и пуль…
Любовь, подумай обо мне.
Когда вернется в города живая,
умная вода,
Продолжит уцелевший путь пускай не я,
пусть кто-нибудь.
Я стану пеплом на ветру,
дождями на твоем окне,
И если даже не умру…
Любовь, подумай обо мне.
Храни меня среди огня, мой светлый звук
тебе, мой друг.
Ты кормишь хлеб, ты веришь в соль,
и легок крест, и прост пароль.
И если даже я на дне,
любовь, подумай обо мне.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: