Под злорадным взглядом главного обвинителя Грейс побледнела, подавленная выдвинутыми против нее обвинениями. Война против короля! Никогда, никогда не было у нее подобных намерений. Обескураженная, она вспомнила о приказе Алана хранить молчание. Чтобы не вскрикнуть от страха и смятения, ей понадобилось все ее мужество.

Ее прошиб холодный пот. Было так жарко, что ей казалось, что она находится в преддверии ада. Но Грейс удержалась от того, чтобы обмахнуться белым шелковым веером, принесенным ей в тюрьму Аланом, который, по его словам, так подходит к ее элегантному бело-голубому платью, делающему ее похожей на ангела.

Тогда, когда Алан высказал ей этот комплимент, он доставил ей удовольствие, но Грейс сомневалась, что такое сравнение может сослужить ей добрую службу сейчас. Обвинение изображало ее падшим ангелом, призывающим к гражданскому неповиновению и даже откровенному насилию.

Когда обвинитель закончил вступительные замечания, Грейс осознала, что шансы на оправдательный приговор настолько малы, что едва ли он вообще возможен. Если ее писания спровоцировали публику на преступные действия против короля, то, вероятно, она заслуживает наказания не меньшего, чем заслуживала бы изменница.

Ей следует принять приговор с радостью, подумала она, но снова встретившись взглядом со Станденом, поняла, что, раз он любит и верит в нее, ей нельзя сдаваться.

Когда вызвали первого свидетеля обвинения — Уильяма Дю Барри, — Грейс почувствовала, что кровь отхлынула от ее лица. Ведь она обсуждала с ним такие вещи, которые могли бы — даже должны быть — признаны государственной изменой. Если издатель в сговоре с обвинителем, то песенка ее спета.

Главный прокурор сразу же взял Дю Барри в оборот, вертя им и так и эдак, заставляя вспоминать каждый разговор с обвиняемой до мельчайших деталей. При этом совершенно игнорировался тот факт, что в основном мысли о политическом переустройстве высказывал именно Дю Барри. Направляемый обвинителем, Дю Барри изображал Грейс весьма упрямой и самоуверенной и готовой пойти на что угодно ради достижения того, что она называла «настоящим равенством и свободой».

В зале суда эти слова вызвали целую эмоциональную бурю, и председателю суда пришлось громким голосом призвать присутствующих к порядку и пригрозить, что он очистит зал, если присутствующие не в состоянии спокойно реагировать на эти фатальные слова, возвестившие начало якобинского террора.

Это заявление главного судьи вызвало у Грейс новый приступ нервной дрожи, а некоторые из состава жюри удивленно приподняли брови. Ей хотелось крикнуть: настоящее равенство и свобода перед Богом! Почему же Дю Барри выпустил эти два ключевых слова? Неужели он действительно хочет, чтобы ее повесили?

Станден увидел, как Грейс пошатнулась, словно слова Дю Барри ударили ее прямо в лицо. Она часто моргала, чтобы не расплакаться, и печально качала головой, и это зрелище надрывало Стандену сердце. Все его существо стремилось на помощь Грейс, а от негодяя, из-за которого она оказалась в столь унизительном положении на скамье подсудимых, — потребовать сатисфакции.

Лишь величайшим усилием воли смог герцог заставить себя остаться на месте и не броситься на свидетеля, ибо его сразу же попросили бы покинуть зал, а он знал, что его присутствие очень важно для Грейс. И все же он чувствовал, что это не вполне достойно мужчины — позволять взваливать на хрупкие женские плечи такое количество клеветы, хотя бы и в процессе поиска истины.

— Теперь наша очередь, — шепнул на ухо Стандену господин Кеньон, когда обвинитель закончил допрос Дю Барри. — Знаю, что вы хотели бы сами нанести первый удар, ваша светлость, но позвольте, это сделаю я.

— С удовольствием, — ответил Станден, зная, что Кеньон разобьет показания Дю Барри в пух и прах.

— Скажите пожалуйста, господин Дю Барри, чем вы занимаетесь в жизни? — обыденным тоном задал свой первый вопрос адвокат.

— Я издатель.

— Ведь это вы издали книгу герцогини?

— Да, — ответил Дю Барри. — У нее очень убедительный стиль…

— Будьте любезны, отвечайте лишь на мой вопрос, — немного раздраженно попросил Кеньон, потому что словоохотливость Дю Барри сбивала его с мысли. Затем он неожиданно спросил: — Платят ли вам авторы за публикацию их произведений, или вы платите им?

Проведя пальцем между шеей и высоким воротником, Дю Барри нервно сглотнул.

— Они получают гонорар, процент которого зависит от числа проданных экземпляров.

Широко разведя свои полные руки, господин Кеньон мило улыбнулся, изображая из себя кроткого дурачка.

— Прошу вас, просветите темного человека, сэр, — сказал он. — Кто кому платит?

Шея Дю Барри приобрела почти малиновый цвет, а на лбу выступили капли пота. Он ответил:

— Если книга продается хорошо, я плачу автору.

— Понятно.

Несколько мгновений господин Кеньон молча расхаживал по залу перед носом свидетеля.

Грейс никак не могла взять в толк, какое отношение имеет гонорар к тому преступлению, в котором ее обвиняют, и даже подалась вперед. За свою книгу она пока не получила ни пенни.

Внезапно остановившись, господин Кеньон повернулся к издателю и спросил:

— Издательское дело, видимо, весьма опасный бизнес?

— Так оно и есть, — с вздохом ответил Дю Барри.

Кеньон сразу же нанес следующий удар.

— Насколько я знаю, вы были разорены?

По лицу Дю Барри, озадаченно почесывающего макушку, было видно, что он мысленно соображает, к чему задаются все эти вопросы. Несколько раз нервно сглотнув, он неуверенно ответил: «Да».

Похоже, он собирался оправдаться, но Кеньон не дал ему такой возможности.

— Вам до смерти нравится продавать книги.

— Это мой бизнес, — сказал Дю Барри.

— Да, но похоже, что этим бизнесом вы не очень хорошо владеете, — возразил адвокат, — и не можете управлять взглядами ваших авторов.

— Я попытался, но она не захотела меня слушать, не захотела стать моей…

— Стать вашей женой? — быстро спросил Кеньон.

— Да. То есть, нет!

— Вы предлагали герцогине Станденской стать вашей женой?

Грейс чувствовала себя неуютно от того, что вопросы Кеньона вышли в это русло. Она все время ловила взгляд Стандена в поисках поддержки. Герцог смотрел на Грейс не отрываясь. Грейс наградила его, к изумлению некоторых членов жюри, широкой улыбкой.

— Я полагал, что смогу направить ее мысли… — сказал Дю Барри, скользнув взглядом в сторону герцогини. От ее улыбки лицо его побагровело.

Кеньон продолжал напирать:

— Так делали вы все же предложение Грейс Пенуорт?

Воинственным жестом поправив сползающие с носа очки, Дю Барри ответил:

— Да, делал. Она не согласилась. Но уже тогда я знал причину.

— И когда она отвергла ваше предложение руки и сердца и ваше вдохновляющее руководство, — продолжал Кеньон, делая вид, что пропустил мимо ушей сбивчивые объяснения издателя, — вы изобрели превосходный способ отомстить — так разрекламировать ее маленькую книжицу, что это привлекло внимание как к книге, так и к автору?

— Я всего лишь хотел, чтобы книга расходилась, — выкручивался Дю Барри. — Хотел вернуть вложенные в нее средства. Это чисто коммерческий подход.

— Всего лишь?

— Конечно, — Дю Барри бросил яростный взгляд на Грейс, но она не отрываясь смотрела на мужа. — Нет! — вдруг крикнул он. — Я хотел, чтобы она обратила внимание на меня, и знал, что с помощью книги могу…

— Завоевать ее сердце? — хихикнул Кеньон, и сразу же сказал: — Я спрашиваю вас, с чего вы решили жениться на леди, в которой, по вашим словам, вы так обманулись?

— Я не могу этого объяснить, — только и нашел что сказать Дю Барри. — Как и не могу объяснить любовь.

— Я не прошу вас объяснять любовь, но хочу, чтобы вы объяснили свои действия, — сказал господин Кеньон. — Разве вы не стремились добиться чего-то другого?

— Я не буду отвечать на этот вопрос, — рассерженно отвечал Дю Барри.

— Как угодно, — сказал адвокат, словно ответ на этот вопрос не имел для него никакого значения. Но он еще не закончил. — Скажите мне, господин Дю Барри, насколько хорошо расходилась книжка герцогини?