Отношение к жене не выливалось у Пушкина в одно тихое, счастливое чувство благоговейного восхищения. Его натура воина, ощущающего полноту жизни лишь в упоении боя, нуждалась в том, чтобы защищать это прекрасное и нежное существо далее при призраке опасности. В этом смысле дуэль Пушкина с Дантесом не была только вынуждена обстоятельствами. Намеки «диплома», не связанные с Дантесом прямо, еще не делали поединок неизбежным. Более того, дуэль компрометировала бы Наталью Николаевну сильнее, чем пасквиль, недаром Жуковский говорит Пушкину, что отказ от нее спасет «жену твою от совершенного посрамления». Но поединок был нужен поэту, потому что он чувствовал: вокруг его жены творятся «адские козни» и им надо положить конец одним ударом. Он и сам пишет об этом в письме к Геккерну: «Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения. Я получил анонимные письма». Начался стремительный финал пушкинской жизни.

В нижеследующем монтаже Вересаева, как теперь ясно, цепь происшествий представлена не совсем точно (краткое изложение современного взгляда читатель найдет в комментарии). 150 лет спустя нам виднее нити и пружины событий, отнявших у нас великого человека. Однако в документах есть воздух этих страшных дней, наполненный сплетнями, интригами, непониманием – и мучительными страданиями поэта.

В своей совокупности мемуары и свидетельства рисуют нам, в конце концов, отвратительный, но точный образ его противников, их случайных и доброхотных помощников, всей этой высокопоставленной «лужи грязи», как назвал однажды Пушкин высшее общество.

Объективность требует добавить к этому портрету два штриха, показывающие, насколько не случайны были роковые стечения обстоятельств конца 1836–1837 гг. – при всей индивидуальности стремлений, поступков, переживаний участвующих в них лиц. Для этого можно вспомнить Лабрюйера, автора знаменитых «Характеров», построенных на наблюдениях над нравами двора Людовика XIV, когда складывались те негласные правила придворной жизни, которые стали позднее обязательными для всех тронов Европы.

Вот один из схваченных его острым зрением типов:

«Время от времени при дворе появляются смелые искатели приключений, люди развязные и пронырливые, которые умеют отрекомендоваться и убедить всех, что владеют светским искусством с небывалым совершенством. Им верят на слово, и они извлекают пользу из общего заблуждения и любви к новизне. Они протискиваются сквозь толпу, пробираются к самому государю и удостаиваются разговора с ним на глазах у придворных, которые были бы счастливы, если бы он бросил на них хотя бы взгляд. Вельможи терпят таких людей, потому что те им не опасны: разбогатев, они вскоре бесславно исчезают, а свет, еще недавно обманутый ими, уже готов даться в обман новым проходимцам».

Не правда ли, тень Дантеса выглядывает из-за этих строк писателя XVII столетия?

Рядом им набросан силуэт другого необходимого персонажа светской сцены, человека «особого рода», по выражению Лабрюйера, – льстивого, угодливого, вкрадчивого. Он всегда трется около женщин, изучая их увлечения, устраивая любовные дела; нашептывая им непристойности, он смело говорит с ними о мужьях и любовниках; угадывая их огорчения и недуги, высчитывает, когда им пора рожать; придумывает для них новые моды, измышляет поводы для новых излишеств и трат. Изобретателен и расточителен он и в своей собственной одежде, не менее этого он изыскан и разборчив в еде; все виды наслаждений им испытаны и о каждом он говорит как знаток. Обязанный своим возвышением только себе и отстаивает он свое положение с той же ловкостью, с какой когда-то завоевал его.

Из этих маленьких зарисовок, сделанных за почти 150 лет до дуэли, ясно: Пушкин выходил на бой не против какого-то нечаянного недруга; это было сражение с изменчивым, но постоянным и глубоко укорененным в жизни типом поведения и образа мыслей. Лица двух привилегированных иностранцев представляли собой лишь звено в длинной цепи позорного уклонения от человеческой природы.

Смерть поэта показала абсолютную несовместимость тех, кто противостоял ему, с идеалами и благородством подлинно человеческого существа.

Те же, кто стоял в центре круга, образованного подобными личностями, сами дали себе исчерпывающую характеристику словами, сказанными по поводу смерти другого великого русского поэта, М. Ю. Лермонтова. Брат царя, великий князь Михаил Павлович: «Туда ему и дорога», Николай I: «Собаке – собачья смерть», а потом, выйдя к придворным: «Господа, получено известие, что тот, кто мог заменить нам Пушкина, убит». Этим вполне довершается суммарный нравственный портрет той гигантской общественной пирамиды, которую поэт вызвал в лице Дантеса на поединок.

Утром 4-го ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и для чести моей жены. По виду бумаги, по слогу письма, по манере изложения я в ту же минуту удостоверился, что оно от иностранца, человека высшего общества, дипломата. Я приступил к розыскам. Я узнал, что в тот же день семь или восемь лиц получили по экземпляру того же письма, в двойных конвертах, запечатанных и адресованных на мое имя. Большинство из получивших эти письма, подозревая какую-нибудь подлость, не переслали их мне.

Пушкин – гр. А. X. Бенкендорфу, 21 ноября 1836 г. (фр.).

Великие кавалеры, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев в полном собрании своем, под председательством великого магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина[161], единогласно выбрали Александра Пушкина коадъютором (заместителем) великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом ордена.

Непременный секретарь: граф I. Борх.

Анонимный «диплом», полученный Пушкиным 4 ноября 1836 г. А. С. Поляков, О смерти П-на. СПб., 1922, стр. 14 (фр.).

Я жил тогда в Большой Морской, у тетки моей Васильчиковой. В первых числах ноября (1836) она велела однажды утром меня позвать к себе и сказала:

– Представь себе, какая странность! Я получила сегодня пакет на мое имя, распечатала и нашла в нем другое запечатанное письмо, с надписью: Александру Сергеевичу Пушкину. Что мне с этим делать?

Говоря так, она вручила мне письмо, на котором было действительно написано кривым, лакейским почерком: «Александру Сергеевичу Пушкину». Мне тотчас же пришло в голову, что в этом письме что-нибудь написано о моей прежней личной истории с Пушкиным, что следовательно уничтожить я его не должен, а распечатать не в праве. Затем я отправился к Пушкину и, не подозревая нисколько содержания приносимого мною гнусного пасквиля, передал его Пушкину: Пушкин сидел в своем кабинете, распечатал конверт и тотчас сказал мне:

– Я уже знаю, что такое; я такое письмо получил сегодня же от Елиз. Мих. Хитровой; это мерзость против жены моей. Впрочем, понимаете, что безъименным письмом я обижаться не могу. Если кто-нибудь сзади плюнет на мое платье, так это дело моего камердинера вычистить платье, а не мое. Жена моя – ангел, никакое подозрение коснуться ее не может. Послушайте, что я по сему предмету пишу г-же Хитровой.

Тут он прочитал мне письмо, вполне сообразное с его словами. В сочинении присланного ему всем известного диплома он подозревал одну даму, которую мне и назвал. Тут он говорил спокойно, с большим достоинством, и, казалось, хотел оставить все дело без внимания. Только две недели спустя, я узнал, что в этот же день он послал вызов кавалергардскому поручику Дантесу, усыновленному, как известно, голландским посланником, бароном Геккереном.

Гр. В. А. Сологуб. Воспоминания, 178.

Неумеренное и довольно открытое ухаживание молодого Геккерена за г-жею Пушкиной порождало сплетни в гостиных и мучительно озабочивало мужа. Несмотря на это, он, будучи уверен в привязанности к себе своей жены и в чистоте ее помыслов, не воспользовался своею супружескою властью, чтобы вовремя предупредить последствия этого ухаживания, которое и привело на самом деле к неслыханной катастрофе, разразившейся на наших глазах. 4-го ноября моя жена вошла ко мне в кабинет с запечатанной запискою, адресованной Пушкину, которую она только что получила в двойном конверте по городской почте. Она заподозрела в ту же минуту, что здесь крылось что-нибудь оскорбительное для Пушкина. Разделяя ее подозрения и воспользовавшись правом дружбы, которая связывала меня с ним, я решился распечатать конверт и нашел в нем диплом. Первым моим движением было бросить бумагу в огонь, и мы с женою дали друг другу слово сохранить все это в тайне. Вскоре мы узнали, что тайна эта далеко не была тайной для многих лиц, получивших подобные письма, и даже Пушкин не только сам получил такое же, но и два других подобных, переданных ему его друзьями, не знавшими их содержания и поставленными в такое же положение, как и мы. Эти письма привели к объяснениям супругов Пушкиных между собой и заставили невинную, в сущности, жену признаться в легкомыслии и ветрености, которые побуждали ее относиться снисходительно к навязчивым ухаживаниям молодого Геккерена; она раскрыла мужу все поведение молодого и старого Геккеренов по отношению к ней; последний старался склонить ее изменить своему долгу и толкнуть ее в пропасть. Пушкин был тронут ее доверием, раскаянием и встревожен опасностью, которая ей угрожала, но, обладая горячим и страстным характером, не мог отнестись хладнокровно к положению, в которое он с женой был поставлен: мучимый ревностью, оскорбленный в самых нежных, сокровенных своих чувствах, в любви к своей жене, видя, что честь его задета чьей-то неизвестной рукою, он послал вызов молодому Геккерену, как единственному виновнику, в его глазах, в двойной обиде, нанесенной ему. Необходимо при этом заметить, что, как только были получены эти анонимные письма, он заподозрел в их сочинении старого Геккерена и умер с этой уверенностью. Мы так никогда и не узнали; на чем было основано это предположение, и до самой смерти Пушкина считали его недопустимым. Только неожиданный случай дал ему впоследствии некоторую долю вероятности. На этот счет не существует никаких юридических доказательств, ни даже положительных оснований.