– Всё! Всё видела, – нараспев произнесла довольная собой временно незамужняя красавица. – Видела, как старичок на скамейку присел, как ему плохо стало, как молодой человек ему пытался помочь, и как «Скорая» прикатила, тоже видела…

– Постой, постой! – перебил Кантемир. – Какой такой молодой человек? Что-то я не припомню, чтобы он среди свидетелей значился. Может быть, врач?

– Он такой же врач, как я девственница, – хмыкнула Манюня. – Когда старичку плохо стало, он его за руку держал: может, встать помогал, может, пульс щупал. Не знаю я. Потом зеваки набежали, и его от старичка оттёрли. Он скромно так в сторону отошёл, и на происходящее из-за тополя смотрел.

– Там нет тополей, – машинально поправил Кантемир. – Шлифенбах умер на лавочке кленовой аллеи.

– Может, клён был, – легко согласилась девушка. – Я не ботаник, но одно знаю точно: красавчик этот никакой не врач.

– Почему ты так решила?

– Для врача смерть пациента – ещё тот геморрой. Радости в этом мало: объяснительные пиши, в прокуратуру к следователю на допросы ходи, с близкими покойного объясняйся, почему не вырвал из безжалостных лап смерти их дорогого и горячо любимого родственника, и так далее. Ну, да ты и сам знаешь! Так вот, врач при виде очередного трупа, конечно, не заплачет, но и радоваться не будет, а у парня, который из-за клёна на всю эту суету любовался, было такое одухотворённое лицо, словно он испытывал потаённую радость.

– И откуда ты это знаешь? – удивился Каледин.

– Сейчас сериал про больницу идёт, – охотно пояснила Манюня, отхлёбывая рубиновое вино из пузатого бокала. – Так что я все медицинские проблемы знаю, как свои. А про парня я не соврала! Ему точно по кайфу было на труп пялиться.

– Что-то Вы, мадам, с высокого слога на уголовную «феню» сбиваетесь, – подметил Кантемир, но Манюня его замечание проигнорировала.

– Как он выглядел?

– Шлифенбах? Плохо! Как может свежий покойник выглядеть?

– Да я не о профессоре тебя пытаю! Красавчика, который профессора за руку держал, описать сможешь?

– Без проблем! Поехали ко мне, я тебе его нарисую в лучшем виде.– Я так и знал, что этим всё закончиться! Ладно, поехали, – согласился Каледин и жестом подозвал официанта.

Манечка Поливанова обещание сдержала: ближе к полуночи на руках у Кантемира был мастерски нарисованный углём портрет двадцатипятилетнего юноши с тонкими чертами лица и миндалевидными глазами.

– Похож? – для проформы спросил Кантемир, не отрывая взгляда от портрета.

– За фотографическую точность не ручаюсь, но основные черты схвачены, – спокойным тоном пояснила Поливанова, вытирая салфеткой пальцы. – Я ведь когда студенткой была, портретистом на Арбате подрабатывала, а там, сам знаешь, времени рассусоливать нет! Работать надо быстро и точно, иначе конкуренты задавят.

– Ты была студенткой ВУЗа? Интересно, какого?

– Художественного! Не закончила я его по дурости, поэтому и вспоминать не хочется.

– Да ты, Маня, талант! Я бы даже сказал, талантище! – восхитился Каледин. – С такой ориентировкой мы его быстро отыщем, даже если он на Камчатке залёг.

– Про Камчатку ничего не скажу, а то, что он 3-го сентября был в Питере, это гарантирую.

– Поясни! – опешил Кантемир.

– Я в этот день, вернее, вечер, в Шереметьево была. Из Женевы должен был прилететь… в общем, неважно кто, главное, что он попросил его встретить. Так вот, я своими глазами видела, как этот красавчик на посадку шёл, когда рейс на Питер объявили. Правда он в тот вечер в другой одежде был, и лицо воротником куртки закрывал, словно у него зуб болел, но я его всё равно узнала. Колоритная личность! Ты куда собрался?

– На службу! – заторопился Кантемир.

– На ночь глядя?

– Ты же знаешь, что в нашей «конторе» работают круглые сутки. К тому же ты, Манечка, мне за один вечер столько зацепок подбросила! Так что надо успеть все отработать до утренней зари, чтобы было к утру, что начальству доложить.

– А за помощь органам мне что-нибудь причитается?

– Причитается! Только не сейчас, – уклонился Кантемир, хорошо зная, что творческая натура Манечки обожает ролевые игры, а изображать сейчас из себя злого следователя, допрашивающего красивую, но беспутную воровку, у Каледина не было ни сил, ни желания.

– Обман! Опять обман! – горько вздохнула Манюня. – И когда вы, мужчины, прекратите пользоваться моей доверчивостью?

– Ты уже в образе, или говоришь от своего имени? – не скрывая иронии, попытался уточнить Кантемир.– Проваливай! – махнула рукой Поливанова, и, покачивая бёдрами, удалилась на кухню.

Глава 17

г. Санкт-Петербург. Осень 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

Петербургская медико-хирургическая академия, куда я имел честь быть принятым на пятигодичный курс обучения, располагалась на Большом Самсониевском проспекте, берущим начало от Пироговской набережной и протянувшимся вдоль Невы на добрые четыре версты. Первое, что я увидел, подойдя к зданию академии, был огромный, нависающий над маленькой площадью памятник. Надпись на медной табличке поведала мне, что сей монумент поставлен в честь ректора медицинской академии, выдающегося русского медика Якова Васильевичу Виллие. Позже, будучи слушателем академии, я узнал, что сей государственный муж снискал славу не только в покоях Зимнего дворца у императора Александра I, личным лекарем которого он был до самой смерти августейшей особы, но и на полях сражений, где под грохот мортир лично оперировал русских воинов, среди которых был и Барклай-де-Толли, раненный в битве при Прейсит-Эйлау.

Академия поразила меня размахом, я даже растерялся, когда узнал, что для обучения надо выбрать одну из семи кафедр. У себя дома в Саратовской губернии, процесс обучения в академии я представлял несколько иначе, в упрощённом виде.

– Кафедра анатомии, кафедра физиологии, патологии, терапии, хирургии, материальной медицины, акушерства, – заворожённо шептал я, глядя на список кафедр, помещённый напротив центрального входа в помпезное здание академии. В растерянности я покинул здание и стал кружить вокруг памятника. Видимо, со стороны вид растерянного провинциала вызывал жалость, о чём я даже не подозревал, так как был полностью поглощён проблемой выбора между кафедрой терапии и физиологии. Наверное, поэтому проходящий мимо меня высокий плечистый студент с вольнодумной куцей бородёнкой на открытом широком лице исконного русака остановился возле меня, внимательным взглядом оценил моё нервическое состояние, и, не торопясь, закурил папиросу. Какое-то время он молча наблюдал за моим кружением вокруг гранитного постамента, потом выбросил папиросу и шагнул мне навстречу.

– Позвольте, вьюноша, пожать вашу мужественную руку, – не скрывая иронии, произнёс богатырь и протянул мне широкую, как лопата, ладонь. – Если не ошибаюсь, Вы здесь для того, чтобы положить на алтарь медицинской науки свою младую жизнь? Похвально, молодой человек, весьма похвально! Только позвольте дать Вам бесплатный совет старшего товарища.

– Буду весьма Вам, господин, простите, не знаю вашего имени, признателен. – смущённо пробормотал я, пытаясь вынуть руку из ладони незнакомца.

– Василий Сокольских, по прозвищу Кожемяка, из Орловских мелкопоместных дворян. Ныне, как Вы, наверное, догадываетесь, имею честь быть студентом выпускного курса сего знаменитого и единственного в своём роде заведения.

– Евгений Саротозин, – представился я в ответ. – Из Саратовской губернии. Дворянского звания не имею, так как рождён вне брака, – зачем-то добавил я, глядя в смеющиеся глаза нового товарища.

– Пустое! – почему-то с презрением произнёс Сокольский и плюнул на чахлый газон. – Здесь это, юноша, большого значения не имеет. – Здесь Вам не салонное общество. Сия цитадель знаний есть сборище нигилистов и безбожников! Мы, знаете ли, закоренелые грешники: к мёртвым без особого почтения относимся – кромсаем плоть во имя науки, и в бессмертии души человеческой сомнения имеем. Так что мой Вам совет – бегите!