К колоннам, двигавшимся в центр города, могли присоединиться все желающие. Толпа шла по центральной улице — Московской, — в конце которой расположено здание горкома партии и горисполкома. Но по этой же улице, на два квартала ближе, находились помещения отдела милиции, аппарата уполномоченного УКГБ, госбанка.[823] К шествию примыкали группы студентов и других жителей города. Толпа скандировала: «Мясо, масло, повышение зарплаты!» Но чем менее однородной становилась движущаяся людская масса (а ее по мере движения разбавляли не только студенты, но и пьяные, маргиналы), тем больше ее общую физиономию определяла наиболее горластая, агрессивная и наименее рассудительная часть. Рабочая демонстрация, дойдя от завода до центра города, заметно изменила свой облик.

Как, в какой момент и почему критическая масса «экстремистов» изменила первоначальный облик демонстрации, сказать трудно. Ясно только, что шествие, достигнув здания горкома и горисполкома, уже не обнаруживало прежних признаков организованности. Приближение демонстрации сильно напугало находившихся в горкоме КПСС членов Президиума ЦК КПСС Ф. Р Козлова и А. И. Микояна, а также Кириленко, Полянского, Шелепина, Степакова, Снастина и Ивашутина. Узнав, что танки не остановили колонну на мосту, московские «вожди» поспешили удалиться. Все они перебрались в первый военный городок, где располагался временный штаб правительства. Произошло это в тот момент, когда демонстранты были в ста метрах от горкома.[824] По мнению И. Мардарь, ссылающейся на материалы проверки Военной прокуратуры СССР (1990 г.), именно тогда в результате переговоров Козлова с Хрущевым была получена санкция Хрущева на применение оружия против участников беспорядков.

В лапидарном изложении заместителя председателя КГБ Ивашутина события, последовавшие вслед за появлением демонстрации у горкома КПСС, выглядели следующим образом:

«Когда толпа подошла к горкому партии, наиболее озверевшие хулиганы и зачинщики начали бросать камни, палки в двери и окна, сломили сопротивление охраны и проникли внутрь здания, выбили окна, испортили мебель, срывали портреты и уничтожали их, избивали партийных и советских работников и сотрудников КГБ, находившихся в помещении.

Несколько хулиганов пробрались на балкон и в провокационных целях выбросили красное знамя и выставили портрет В. И. Ленина. Начались выступления активных участников бесчинств с требованием о снижении цен на продукты питания и повышении зарплаты. Некоторые из них выступали по 2–3 раза. Их выступления сопровождались криками, скандированием, угрозами в адрес коммунистов, оскорблениями солдат, в которых бросали палки и камни, и призывами к ним и офицерам примкнуть к преступникам».[825]

Важные детали добавляет к этому описанию И. Мардарь. В здании горкома, оказывается, осталось несколько работников аппарата ЦК КПСС, кое-кто из городских властей, сотрудники КГБ. Они попытались начать диалог с собравшимися через установленный на балконе мегафон. В них полетели палки и камни. Но неужели демонстрация шла в центр города с портретом Ленина и под красными флагами только затем, чтобы немедленно начать швырять камни в «начальников»? Единственное возможное объяснение — толпу не устроил статус тех, кто вышел на балкон и собрался выступать. Люди настроились увидеть представителей высшей власти, услышать их заявления и заверения. Когда на балконе таких представителей не оказалось, толпа почувствовала себя обманутой и стала требовать выступления Микояна. Но он к этому времени из горкома благоразумно перебрался под защиту военных. Мысль о выступлении Микояна, как это часто бывает в подобных случаях, стала для толпы навязчивой. Так, уже после устроенного в горкоме погрома демонстранты снова стали требовать, «чтобы Микоян выступил, выслушал их требования».[826] Он, кстати сказать, к народу так и не вышел, но позднее, уже после расстрела демонстрации, радио начало транслировать его выступление, записанное на пленку.

Демонстрация дошла через все преграды и препятствия в центр города, ворвалась в горком, но никого из «главных начальников», тех, кому можно было изложить свои требования, не увидела. Возникла типичная стрессовая ситуация, исчез «градиент цели». Разговора с властью, к которому второй день стремились рабочие, не получилось. Неудивительно, что в выступлениях у горкома сильнее зазвучали «антикоммунистические» мотивы. Существенно повлиял на настроение собравшихся следующий эпизод. Григорий Щербан с завода «Нефтемаш, вынес на балкон две тарелки — с сыром и колбасой — и крикнул: «Смотрите, что они едят, а мы этого не можем!».[827] (Сам Щербан, защищаясь от предъявленных обвинений, утверждал, что эти слова принадлежат не ему, а какому-то мужчине, назвавшемуся «мастером».[828])

Если раньше основным объектом ругани и нападок был Хрущев, то теперь стало доставаться и Ленину. «Клеветнические измышления в адрес Советского правительства и основателя Советского государства» публично высказал 35-летний Александр Зайцев. Уроженец саратовской деревни, он в 15 лет (в 1942 г.) отправился в город Кемерово, где начал учиться в школе ФЗУ. Но после травмы потерял руку и школу не окончил. Вернулся на родину. Работал в тракторной бригаде. В 1945 г. каким-то чудом сумел закончить курсы счетоводов, но в силу малограмотности работать по этой специальности так и не смог. Возвратился в тракторную бригаду…

В 1948 г. Зайцев чуть не попался на краже колхозного зерна. Сообщника арестовали и осудили, а Зайцев впервые продемонстрировал свой авантюрный и изворотливый характер. Он сумел скрыться без документов. На работу, находясь в бегах, умудрился устроиться без паспорта, а потом путем ловкой махинации добыл себе новый. Про свою жизнь Зайцев любил рассказывать разные героические вещи. Например, хвастался, что руку потерял на войне, писал в анкете, что освобождал Тулу, хотя немцев в Туле во время войны не было. В начале 1950-х гг. лихой авантюрист сумел устроиться на работу в торговлю. В то время он уже сильно пил, и дело закончилось растратой. От следствия сбежал, опять ухитрился получить новый паспорт. В 1952 г. предстал, наконец, перед судом и по жестокому Указу Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» был приговорен за свое последнее художество к 10 годам лишения свободы. В декабре 1954 г. Зайцева условно-досрочно освободили. Полтора года он пожил на воле, работал в артели инвалидов в Новочеркасске. В августе 1956 г. получил два года лишения свободы за хулиганство. Под новый 1958 г. освободился и снова приехал в Новочеркасск. Менял разные места работы, временами не работал совсем. Много пил. Пропивал не только зарплату, но и одежду, как свою, так и сожительницы. В конце концов, Зайцев уехал из Новочеркасска в марте 1962 г. в Волгоградскую область. Там устроился на работу в совхозе.[829]

31 мая Александр получил 28 рублей казенных, денег на приобретение красок для совхоза и 1 июня приехал в Новочеркасск. Запил горькую, спустил казенные деньги и, чисто по-русски махнув на все рукой, активно включился в волнения. Помимо ритуального сквернословия в адрес Ленина А. Ф. Зайцев призывал «к расправе над руководителями местных органов власти и военнослужащими, останавливал проходивший автотранспорт, требуя от водителей прекращения работы. Ворвавшись в горком партии, А. Ф. Зайцев проник на балкон, призывал бесчинствующих к активизации бандитских и погромных действий, требовал нападать на военнослужащих и отбирать у них оружие». Когда здание горкома КПСС было оцеплено военными, «Зайцев выкрикивал в их адрес грубые оскорбления, называл их „фашистами“, провокационно заявлял, что они якобы убивают инвалидов, детей и матерей, требовал выдать для расправы бандитам генерала, командовавшего воинскими подразделением, охранявшим здание, заявляя при этом: „Дайте нам этого генерала… мы его растерзаем“».[830]