Хорошо знавшие рынок местные дружинники быстро нашли солдата и помогли патрулю доставить задержанного в комнату военной комендатуры (там же находился и оперативный пункт милиции). Среди дружинников оказался рабочий завода измерительных приборов комсомолец Васадзе, от которого, по всей вероятности, не раз доставалось рыночным пьяницам и хулиганам, а в возбужденной толпе, требовавшей освобождения «солдатика», — личный враг и антипод дружинника, двадцатитрехлетний Юрий Буянин. Уроженец города Краснодара с пятиклассным образованием, он был осужден в 1956 г, за грабеж к 15 годам лишения свободы, однако уже в 1959 г. его условно-досрочно освободили.[516] Устроиться на работу Буянин не захотел или не смог и проводил свои дни в праздности и пьянстве. Васадзе несколько раз задерживал его за хулиганство. Представился случай свести личные счеты, и Буянин его не упустил — на короткое время он превратился в катализатор начинавшихся беспорядков.

Когда патруль вместе с прибывшим подкреплением попытался увезти задержанного Греня с рынка на машине, толпа, разогретая выкриками о том, что у солдата перебиты руки и ноги, а дружинник (Васадзе) ударил девушку, напала на командира дружины. В этом жестоком избиении (пострадавший был в тяжелом состоянии отправлен в больницу) первую скрипку играл именно Буянин.[517] Сведя личные счеты, он, очевидно, потерял интерес к происходящему и никакой активностью в последующих событиях не отличился.

Избиение Васадзе не удовлетворило толпу, собравшуюся у оперативного пункта. Она требовала освобождения Греня и выдачи патрульных солдат для расправы.[518] Чтобы утихомирить возбужденных людей, начальник патруля отпустил Греня и предложил ему явиться в военную комендатуру, что тот впоследствии и сделал.

Инициатива и роль «мотора» беспорядков в это время перешла к Николаю Остроуху, 25-летнему уроженцу станицы Елизаветинской Краснодарского края, имевшего на иждивении жену и двоих детей.[519] Этот малограмотный человек был в день событий пьян и впоследствии утверждал, что ничего не помнит. Однако, попав в гущу событий, он действовал как бы по наитию и фактически направлял действия толпы. Остроух одним из первых напал на патрульного Паишева, участвовавшего в задержании Греня. Именно Остроух предложил «устроить демонстрацию» и вести Паишева по улицам города. В результате возбужденные участники беспорядков повернули к Красной улице, где находился штаб армейского корпуса и военная комендатура. Николай всячески привлекал внимание жителей к происходящему, время от времени выкрикивал: «Стой! Пусть народ видит», — и призывал повесить патрульного на ближайшем дереве.[520] Именно действия Остроуха положили начало стихийной самоорганизации толпы, но после того, как эпицентр событий переместился на Красную улицу, Остроух как будто исчерпал запас энергии и выпал из активного «ядра» бунтовщиков.[521]

В 14 часов 30 минут толпа с рынка (120–150 человек) подошла к зданию штаба корпуса, где помещалась и военная комендатура. Люди кричали, что изуродовали солдата и требовали освободить его. Грень 3–4 раза выходил к толпе с заявлениями, что его никто не избивал. Однако в ответ на эту «игру не по правилам» — толпа была убеждена, что «солдатик» должен быть избитым, — зазвучала типичная в такие моменты тема: солдат подставной, ненастоящий, верить ему нельзя. Красная улица через короткое время оказалась запруженной народом. Собралось около 3000 человек. Среди них было много молодежи, и подростков. Толпу неумолимо затягивало в воронку погрома, одновременно она выдвигала из своей среды все новых «лидеров на час». Они определяли физиономию событий, выкрикивали призывы к погрому и расправе с солдатами, охраняющими здание штаба, с дружинниками и работниками милиции. Среди этих людей оказались не только городские маргиналы и завзятые хулиганы, но и некоторые вполне благополучные, если судить по их биографиям, обыватели.

Рассказывая впоследствии о своем участии в событиях, 24-летний Анатолий Ляшенко (судимостей в прошлом не имел, в хулиганстве не замечен, отец грудного ребенка[522]) ссылался на некую «неведомую силу», которая пробудилась в нем после того, как он выпил после работы с приятелями.[523] Ляшенко рос сиротой. Когда ему пошел четвертый год, погиб отец, в 1952 г. умерла мать. Оставшись с братом и сестрой, он рано начал работать. Во время службы в армии Анатолий заболел и вернулся на гражданку инвалидом.[524] Оказавшись очередным «пьяным мотором» беспорядков, Ляшенко, очевидно, и в самом деле не задумывался о смысле своих поступков. Его увлекала вперед сама по себе стихия активного действия.

Другой «благополучный» участник волнений — двадцатипятилетний Петр Симоненко — состоял в комсомоле, имел жену и дочь, работал токарем в мастерских.[525] В его организующих действиях можно обнаружить гораздо больше осмысленности и даже политической целеустремленности. Оказавшись у военной комендатуры, он назвал себя «представителем народа» и, по оценке обвинения, «организовывал других хулиганов и подстрекателей, чтобы их пропустили в помещение комендатуры, выставляя провокационные требования об освобождении задержанных, возбуждал толпу криками: „Давай офицеров и генералов!“».

Одним из первых в ходе погрома Симоненко озвучил антисоветскую тему: призывал «смести советскую власть, устроить здесь вторую Венгрию». Те же мотивы прозвучали из уст пятидесятичетырехлетнего Владимира Никулина, человека без определенного места жительства и работы, в молодости попавшего в маховики бездушной репрессивной машины и с тех пор не вылезавшего из тюрем и лагерей. Впервые Никулин был осужден в 1929 г. за хулиганство к году лишения свободы условно, в 1934 г. как «социально-опасный элемент» получил 3 года ссылки. В 1935 г. — еще три года лишения свободы за побег из ссылки, в 1938 г. потерял паспорт и получил месяц исправительно-трудовых работ. 1939 г. — новый приговор. На этот раз за злостное хулиганство и антисоветскую агитацию (в 1965 г. это дело было пересмотрено и прекращено). В 1946 г. был вновь осужден за злостное хулиганство к 5 годам лишения свободы. С 1953 по 1960 г. Никулин жил в одиночестве, без семьи и близких, в Красноярском крае, окончательно опустился, постоянно пьянствовал; за Это его часто увольняли с работы. Несколько раз привлекали к ответственности за мелкое хулиганство.[526] У этого сломленного режимом человека были все основания ненавидеть власть и ее представителей. В Краснодар Никулин приехал в день событий — 15 января 1961 г. на товарном поезде около 16–17 часов. Тут же напился пьяным и утверждал, что своих действий не помнит.[527] По показаниям свидетелей, Никулин вторил Симоненко, кричал у здания комендатуры, что «народ добивается правды», а над ним издеваются, призывал «к уничтожению руководителей Коммунистической партии и Советского государства» и обещал «устроить лучше, чем в Венгрии».[528]

Стихийные лидеры беспорядков не только воодушевляли толпу на подвиги, но и подавали личный пример. Когда попытка проникнуть в помещение комендатуры не удалась, Симоненко вместе с Ляшенко организовали погром комендатуры. Именно их исступленная и заразительная активность, воодушевила многих присутствовавших на участие в беспорядках. Несмотря на предупреждения военнослужащих, Симоненко вместе с Ляшенко разбил стекла в окнах первого этажа комендатуры, размахивал железной коробкой (багажник мотоцикла), кричал, что этой «миной» подорвет комендатуру. Достав из «мины» несколько металлических деталей, он начал вместе со стоявшим рядом подростком швырять их в окна второго этажа. Затем Симоненко снова бросился к дверям комендатуры, ломился в них, выкрикивал требование освободить солдата, но был, наконец, задержан военнослужащими.