В доме напротив, тоже на четвертом этаже, в одном из окон прорублена дополнительная форточка снизу для кота, который лежит снаружи, изредка подрагивая ухом в такт пролетающим голубям. Ничего особенного, если не считать того, что все окно вдоль котейкиного лаза заставлено маленькими иконками, такие водители приклеивают к приборной панели, надеясь уберечься от аварий. По всей видимости, однажды котяра навернулся со своего лежбища, вознамерившись сбить лапой нахального голубя. И богомольная хозяйка, выходив своего любимца, выстроила на окне иконостас, полагая, что всякая живая тварь достойна высшей опеки. Слишком толстый и меланхоличный зверь. Похоже, для страховки она решила прибегнуть к кастрации. Двойная защита, или береженого Бог бережет. Другой бы на его месте так не скучал, наблюдая, как самая красивая в мире девушка возвращается из аэропорта, исчезает в подъезде, появляется в окне, быстро набирает номера говорит, бросает трубку, обижается, перебирает фотографии, листает книжку, смотрит телевизора плачет, заваривает чай, бежит в ванную, возвращается, примеряет разные юбки, причесывается, красится, подбегает к телефону, говорит, аккуратно вешает трубку, напевает, чистит обувь, пачкает пальцы, чертыхается, бежит в ванную, повторяет: так-так-так, проверяет, все ли положила в сумочку, улыбается зеркалу, выходит в коридор, запирает дверь, уходит, возвращается, отпирает дверь, гасит в комнате свет и снова уходит... Ничего этого ты, конечно, не видел, Васька, потому что тебе достаточно было один раз выпасть из окна, чтобы навсегда утратить интерес ко всему, что движется плавно, но асинхронно. Несмотря на восемь оставшихся жизней.

Я переступаю с ноги на ногу в маленьком дворике, котейка на окне дернул ухом, дождик перестал капать, а сердечко стучать, шаги все ближе и ближе, готов поспорить, что это...

— Здравствуй!

— Привет!

Агасфер умер во сне уже через неделю, испортив хорошую метафору. Вечный Жид из него вышел никудышный. К тому же, как потом выяснилось, лечиться он начал не двадцать лет назад, а всего лишь в позапрошлом году. Непонятно, зачем тогда было приписывать себе патологически длинную историю болезни. А может, он искренне верил в свою легенду, считая один год за десять?

Я вообще заметил, что многие мои соседи склонны привирать, причем в их лжи можно даже найти свои закономерности. Так, те, кто действительно стоит на пороге смерти, до последнего вздоха твердят о несуществующих богатых родственниках, которые вот-вот увезут их лечиться на Кубу, о каких-то чудесных народных снадобьях, поднимающих мертвых из могил, обо всех признаках наступления ремиссии, когда ей и не пахнет. В отличие от них, пациенты с самым благоприятным прогнозом нередко вопят от боли после безобидного анализа крови, успешно играют в умирающих даже на первых стадиях со стойкой ремиссией, мчатся в больницу с криками о рецидиве после каждого чиха. Живые картинки из учебника по психологии онкобольных.

Когда Антоша увез Агасфера, я подумал: а что если бы эта двадцатилетняя история болезни оказалась правдой? Причем правдой не его, а моей? Согласился бы я в этом случае каждые полгода ложиться под капельницу, корчиться на пересадке спинного мозга, потерять селезенку, потенцию, разум только для того, чтобы проплясать два десятка лет в объятиях смерти? Впрочем, бесконечные споры об эвтаназии мне уже порядком осточертели. Свое мнение на этот счет я оставлю при себе. Одно могу сказать точно: если бы кто-то из смертных разозлил Бога не на шутку, то был бы вознагражден не Вечной Жизнью, а Вечной Болезнью. Но, судя по моим наблюдениям, терпение Всевышнего еще далеко не исчерпано.

С другой стороны, истоки столь отрадного терпения могут лежать в божественном невмешательстве, самой очевидной причиной которого считается известный ницшеанский диагноз. А может, все гораздо хуже? Представим, что максималист Ницше перегнул палку. Бог не умер, он всего лишь болен. Болен каким-нибудь божественным Раком. А раковые клетки — это все мы, люди. Когда-то давным-давно, в мифическом Золотом Веке, безгрешные люди-клетки были здоровыми, неискушенными и счастливыми. Но потом некий дьявольский онкологический змей привел их к неконтролируемому делению и росту. Отсюда и ответ на вопрос об истоках мирового зла. Ведь все страдания человечества, все катаклизмы, войны и теракты — это не больше и не меньше как результат воздействия всевышней химиотерапии, которая по мере сил пытается бороться с тараканьим копошением раковых клеток. Спрашиваете, как мог Он допустить страдания и гибель невинных жертв? А никто и не говорил, что химиотерапия действует избирательно. Она, как ковровая бомбардировка, уничтожает без разбора все растущие клетки организма, лишь бы покончить с опухолью.

Остается только понять, имеет ли смысл молитва, если молящиеся — раковые клетки великого Больного, которые давятся Его плотью и захлебываются Его кровью в надежде на причастие. Тогда как великому Больному уже давно не до причастия. Ему бы ремиссии дождаться.

Название «Звездочет» больше подошло бы какому- нибудь ресторанчику на крыше, где посетителям, разумеется за отдельную плату, предлагают полюбоваться ночным небом через антикварный телескоп, а не старому подвалу на улице Марата, но так уж получается, что мы звезды считаем в подвалах, а с крыш сигаем в ад; кафе, куда приходишь просто, без затей, пообедать, черт меня дернул согласиться, когда Лупетта предложила здесь перекусить, вокруг полно приличных ресторанов, пять минут ходьбы — и изысканная кухня, вежливые официанты, а не эти за-; все пошло как-то неправильно с самого утра, словно проснулся не в том направлении, странное ощущение из потешных мультфильмов и нездешних боевиков, будто стоишь на самом краю скалы и отчаянно машешь руками, стараясь удержаться, но законы тяготения явно не на твоей стороне; -стиранные скатерти, знакомые с институтских времен, смешно представить, что я учился здесь рядом, в двух шагах от ее дома, бежал, чтобы не опоздать на лекцию, а навстречу шла девочка-тростиночка, чересчур высокая для своих семи лет, однажды Лупетта показывала школьные фотографии, у тебя здесь не по-детски серьезный взгляд, знаешь, мне тоже так все говорили, наверное я слишком рано стала смотреть на мир взрослыми глазами... но внутри ты до сих пор осталась ребенком, разве такое бывает, как видишь, бывает; ну что, как всегда солянку, нет, закажи какой-нибудь салатик с морепродуктами и кофе, горячего пока не хочется, дурацкое слово «морепродукты», давайте тогда называть огурцы и картошку землепродуктами, а каких-нибудь рябчиков — небопродуктами, это же так переводят слово seafood, да знаю я, знаю, просто пытался неудачно пошутить; что-нибудь выпьем, смотри, текила, здесь ее раньше не было, правда, раньше здесь даже водки не, серебряную или золотую, серебряную, ну, за что, давай за мою маму, чтобы у нее в Париже все получилось, м-м-м, за маму так за маму; люблю смотреть, как Лупетта держит ножик и вилку, даже когда ест простой салатик, словно сдает экзамен по этикету, никогда не говорит с набитым ртом, как мама учила, когда я ем, я глух и нем, сначала нужно все медленно и аккуратно прожевать, потом поднести ко рту салфетку и сказать: ты что-то выглядишь очень уставшим, были трудные переговоры; если сосредоточиться только на ее руках со столовыми приборами, может показаться, что здесь не занюханное кафе, а по меньшей мере английский замок, дубовый стол, покрытый накрахмаленной скатертью с фамильной вышивкой, высокий камин, в котором пляшут ручные саламандры, вышколенные слуги с маленькими... почему ты так смотришь на мои руки, просто мне нравится на них смотреть, ты знаешь, у тебя очень кра-; упс, дарагой, скажи, что у нее очен красывый рук, какой орыгыналный комплимэнт, генацвале, вы слышали, он это называет настоящый любов, да-да, самый, понымаеш, настоящый, такой раз в сто лэт бывает, не повэриш; проснулся, маленький паскуда, только тебя здесь не хватало, а акцент-то зачем, для пущего драматизма, что ли; ты на акцэнт нэ отвлэкайся, продолжай, говоры, какой у тебя красывый рук, Лупэтт, какой красывый ног, а можно потрогат твой красывый груд, ай, что за груд, дай-ка пощупат твой красывый поп, вах, какой славный поп, хачу его прямо щаз, пойдем в кроват, да?