Женщине он сказал:

А Человеку он сказал: за то, что ты послушался своей жены и поел от дерева, о котором я велел тебе, говоря: не ешь от него,—

И назвал Человек свою жену Ева, ибо она была матерью всего живого. И сделал Яхве-бог Человеку и его жене одежды из шкур и одел их. И сказал Яхве-бог: вот, Человек стал, как один из нас, знающим добро и зло. А теперь: как бы не простер он свою руку и не взял также от дерева жизни, и не поел, и не стал бы жить вечно! И отослал его Яхве из «Сада Эдем» работать на земле, откуда он взят. И он изгнал Человека, и поставил перед «Садом Эдем» керубов[71] (херувимов) с огненными сверкающими мечами охранять дорогу к дереву жизни».

В этом предании нетрудно разглядеть его политеистическую природу, которую при составлении Пятикнижия вытравить полностью все-таки не удалось: Яхве говорит о «нас», т. е., несомненно, о сонме богов, к которому он обращается. Кажется маловероятным, чтобы повествователь допустил элементарный недосмотр: слишком уж резко бросается в глаза несогласованность подобного пассажа с общей тенденцией Пятикнижия. Значительно более правдоподобно другое объяснение: повествователь не мог ни обойти данное предание, ни изменить его, поскольку, по представлениям эпохи, такое изменение разрушило бы общий мировой порядок, частью которого предание является.

В этом предании нетрудно разглядеть и другую особенность. Повествователь стремится объяснить, почему человек должен всю свою жизнь тяжело трудиться, почему женщины в муках рожают детей, почему, наконец, люди носят одежду (такого рода легенды обычно называют этиологическими, от греч. айтиа — «причина»). Находясь на уровне представлений о мире своей эпохи, повествователь мог видеть их причину только в божественной воле. По его воззрениям, и тяжкий труд, и родовые муки суть наказание, наложенное на людей за нарушение воли Яхве, за нарушение самого первого договора Яхве с людьми — со всем человечеством.

Керуб-сфинкс. Финикийское изделие из слоновой кости (XIII в. до н. э.). Найден при раскопках города Мегиддо в Северной Палестине

Восприятие труда (а подразумеваться, по условиям эпохи, мог только тяжелый, часто подневольный физический труд землепашца, скотовода, ремесленника) как божьего наказания имеет свою общественную природу. Таким образом труд трактуется всегда, когда человек трудится только для удовлетворения первичных потребностей в пище, одежде, жилище или для накопления богатства, а еще того больше — когда человек вынужден работать на другого, подгоняемый прямым насилием или голодом. Такая работа может восприниматься только как тяжкое бремя, ничего не дающее ни уму ни сердцу. Не случайно античность противопоставила этому досуг, который посвящается умственной деятельности, но она-то не есть работа, она есть время препровождение в момент, когда человек не занят трудом. Человечество должно было пройти долгий путь, прежде чем выработалось представление о труде не только как о физической, но и как о творческой деятельности, приносящей глубокое нравственное удовлетворение, а не только дающей средства к жизни. Такое представление исключает архаический взгляд на труд как на наказание божье.

Однако и этим содержание легенды не исчерпывается. В ней речь идет о частично удавшейся попытке человека сравняться с божеством. Змей направляет людей по этому пути. Яхве выступает как сила угнетающая: он жестоко расправляется и с людьми, и со змеем, едва только замечает, что они поступили по-своему, вопреки его воле, что они посягнули на нечто, что должно принадлежать только богу (богам). Но Яхве не только жесток; он еще и труслив и мстителен; он выступает как сила, враждебная физическому и духовному освобождению человека.

Первый договор — Яхве с Адамом — может быть назван договором лишь с известной натяжкой. В полном смысле слова соглашение между Яхве и человеком оказывается заключенным после всемирного потопа,— со спасенным от потопа праведником Ноем; оно должно урегулировать взаимоотношения божества с Ноем и его потомками, т. е. со всем будущим человечеством. Этому договору предшествует благословение, полученное людьми от бога (Быт. 9:1—7) на то, чтобы плодиться, населять землю и властвовать над всеми живыми существами, населяющими мир. Составная часть этого благословения — запрет человекоубийства. Что же касается непосредственно договора (Быт. 9:8—17), то он содержит только встречное обязательство раскаявшегося Яхве не устраивать больше потопов для поголовного истребления человечества. Как символ этого договора бог устанавливает радугу; она должна постоянно напоминать ему о данном им слове.

Третий договор Яхве заключает с Авраамом — одним из наиболее почитаемых предков Иудейско-израильского племенного союза. По преданию (Быт. 11:26—32), Авраам (тогда еще Аврам) был сыном Фарры (Тераха); он происходил из Ура Халдейского. Оттуда Фарра переселился в Харран, а затем Авраам из Харрана переселяется в Палестину, где ведет жизнь странника-хапиру. Он предстает перед нами и в моменты слабости, когда хитростью и изворотливостью спасается от возможного насилия; мы видим его в могуществе и славе, когда он побеждает врагов и оказывается равным любому царю и вельможе силой, знатностью и богатством. Чрезвычайно обстоятельно показана его семейная жизнь: бесплодие его жены и — наконец-то! — рождение единственного сына от законной жены, Исаака; мы присутствуем при том, как Авраам по велению бога собирается принести сына в жертву, но в последний момент останавливается и заменяет его бараном; нам рассказывают, как Авраам женит сына; мы видим наложниц Авраама, его сыновей от наложниц и трагедию одной из наложниц, которую бесплодная жена сначала сама дала Аврааму, а затем, родив Исаака, потребовала изгнать вместе с ее ребенком в пустыню. Мы присутствуем и при том, как Авраам приобретает в наследственную собственность участок земли с пещерой, чтобы похоронить там жену; впоследствии там возникает его родовая гробница. Все эти обстоятельства повествователь Пятикнижия изображает, проецируя в легенду современные ему быт и нравы, с тем наивным реализмом, который вообще характерен для фольклора. Однако он обнаруживает полную неосведомленность в исторической обстановке II тысячелетия до н. э.; он помещает Авраама в вымышленную ситуацию, в которой нашли отражение смутные предания о событиях отдаленного прошлого, например о нашествиях месопотамских царей на Сирию (Быт. 14:1—24). Все изложенное позволяет сделать единственно возможный вывод: Авраам, каким он представлен в Пятикнижии, не есть исторический персонаж. В Пятикнижие Авраам пришел из фольклора как предок, от которого израильтяне вели свое происхождение.