Однако финикияне оказали и прямое влияние на жизнь Иудеи и Израиля. Известно, в частности, что финикияне принимали активное участие в строительстве Соломонова храма (1 Цар. 5:32 [3 Цар. 5:18]). Утварь для храма и царского дворца изготовлялась под наблюдением финикиянина-ремесленника, матерью которого была израильтянка из племени Неффалим (Нафтали) (1 Цар. [3 Цар.] 7 : 13—46). План храма и внешний вид, насколько об этом можно судить по дошедшим до нас описаниям, были близки к финикийским образцам, знакомым нам по сохранившимся моделям. Как известно, иудейско-израильское общество усвоило финикийский линейный алфавит. Но это значит, что в Иудее и Израиле имела хождение и читалась финикийская литература. Многие особенности ветхозаветного повествовательного стиля — лаконичность, точность, отсутствие внешней орнаментировки и экспрессии — сложились, по всей видимости, под влиянием финикийской прозы, какою она предстает перед нами из составленных на финикийском языке надписей исторического содержания. Конечно, финикияне несли с собой в Израиль и Иудею почитание своих богов, и это вызывало сопротивление, особенно в пророческой среде. Легенды о пророке Илии трактуют в сказочном облике именно такой сюжет: борьбу против проникновения в Израильское царство культа тирского бога, которого предание называет Баалом. Однако чисто литературные связи оставались. В надписи хеттского царя Азитавадда из Каратепе (KAU 26; около 720 г. до н. э.) мы встречаем фразу: «И наполнил я бесплодную пустыню, и присоединял я коня к коню, и щит к щиту, и лагерь к лагерю по милости Баала и богов». Это близко к известному проклятию Исайи (5:8) против тех, кто «присоединяет дом к дому и поле к полю». Оба автора, являвшиеся современниками, явно использовали один и тот же литературный штамп.

Значительный интерес представляют общие сведения о финикийской литературе, сохраненные известным церковным писателем Евсевием Кесарийским в его книге «Евангелическое предуготовление». Из его рассказа (1,9— 10) видно, что у финикиян существовало своего рода священное писание — собрание мифов и исторических преданий, приписывавшееся Таавту — богу, изобретшему письменность. Из них было извлечено некое высшее учение, хранителями которого были жрецы и посвященные в таинства пророки. В храмах, в частности в Берите, они хранились в специальных помещениях и были записаны тайнописью («письмена аммунеев»), доступной только посвященным. В этих сочинениях черпал материал популярный в античном мире финикийский историк Санхунйатон, а у него в свою очередь греко-финикийский историк Филон из Библа (вторая половина I — первая половина II в. н. э.), у которого заимствовал Евсевий. Все изложенное свидетельствует, что структура финикийской священной литературы совпадала с ветхозаветной: записи мифов, исторические повествования, пророческая литература. Особенно важно появление последней: за нею определенно должны стоять выступления пророков с религиозной проповедью, которая откликалась на какую-то нам не известную злобу дня.

Все эти сходные моменты, разумеется, не случайны. Они свидетельствуют, что и иудейско-израильская, и финикийская словесность развивались в рамках общей литературной системы и, несомненно, общего литературного процесса.

Когда речь идет об исследовании литературной и духовной жизни сиро-палестинского общества, то особого внимания достойна уже упоминавшаяся выше книга пророка Валаама, фрагменты которой были найдены в Телль Дейр Алла.

Изучение этих фрагментов показывает, что, в сущности, все пророки работали в рамках одной и той же литературной схемы. Пророк предвещает беды и социальные катаклизмы: «Боги объединились, и встали могучие в собрании, и сказали Шегер 1: сломай запоры небесные, своею тучей установи тьму, а не свет, гнев, а не твою крепость. Принеси страх тучей темной и не свети навечно». И далее живописуется запустение («там, куда овец гнал посох, зайцы едят траву») и общественный переворот («нищая будет приготовлять миро»). Пророк патетически вопрошает: «Разве для совета у тебя нет советников или для царствования нет царя, восседающего!]?» Он предрекает будущее благополучие: «Ты облачишься одеждой радостной, если ты переменишь злость, если ты []». Обращают на себя внимание и такие фразы: «слово проклятия на языке у тебя осуждено», «ты будешь умерщвлен», «прокляты его длани», «его руки ты осуши, возьми в [свои] длани», «ради милосердия и ради []». Видимо, книга Валаама провозглашала от имени пророка и его богов принципы нравственности; сама его книга была священным писанием храма в Телль Дейр Алла.

Появление предания о Валааме в Пятикнижии свидетельствует о том, что литература подобного рода имела хождение в иудейско-израильской среде и имела за собою репутацию высокой авторитетности. О самом Валааме поздняя иудейская традиция (Баммидбар Рабба, 20, 1, 7) говорит, что он занимал у язычников то же положение, что Моисей у древних израильтян. Очевидно, ветхозаветные пророки вели против этой литературы активную полемику, доказывая, что именно служение Яхве открывает путь к благополучию и праведной жизни.

Важнейшим элементом той литературной атмосферы, в которой создавался и существовал Ветхий завет, были произведения древнеиудейской литературы, не вошедшие в ветхозаветный канон,— так называемые апокрифы («утаенные») и псевдоэпиграфы («ложно надписанные»).

В канон не вошли книги позднего происхождения. Произошло это потому, что в последние века I тысячелетия до н. э. сложилась очень настойчиво проводившаяся в жизнь концепция: пророчествование в Израиле прекратилось не позже чем ко времени Александра Македонского. Единственными выразителями божьей воли оказывались в результате послепленные законоучители, создатели талмудической традиции («устного Учения»). В результате вся литература, развивавшаяся в русле художественных традиций и идейных устремлений Ветхого завета, лишалась ореола слова божьего, а многочисленные пророки, появлявшиеся в иудейском обществе в I в. до н. э.— II в. н. э., оказывались лжепророками. Конечно, эти сочинения читались и переписывались; среди рукописей из окрестностей Мертвого моря найдены еврейские и арамейские фрагменты апокрифических книг Товита, Юбилеев, Завещаний двенадцати патриархов, Еноха и Иисуса сына Сираха. Отрывки из последней были найдены также при раскопках крепости Масада и в гениз[113] Каирской синагоги. Найден в генизе и фрагмент завещания патриарха Леви. Однако в канон вошли только те книги позднего происхождения, древность и подлинность которых была удовлетворительно (с точки зрения составителей канона) доказана. Правда, книга Иисуса сына Сираха в Талмуде часто цитируется таким же способом и занимает ту же позицию, что и канонизированные сочинения. Не войдя в канон, апокрифы и псевдоэпиграфы постепенно вышли в иудаистской среде из литературного обращения и были забыты. До нас они дошли в переводах на греческий, латинский, эфиопский, коптский, сирийский, арабский, армянский, грузинский и старославянский языки.

Синагога эллинистическо-римского времени из селения Капернаум в Северной Палестине (реконструкция)

Апокрифическая литература складывалась в эпоху эллинизма и римского господства (конец IV в. до н. э.— II в. до н. э.) в обстановке ожесточенной классовой борьбы внутри иудейского общества и борьбы с чужеземными захватчиками и эллинистическим государством Селевкидов, а позже — с Римом. Это был период, когда в иудейской литературе появились и получили распространение книги на греческом языке, авторы которых стремились ввести иудаизм в круг греческой традиции, согласовать с греческой философией догматы иудейского монотеизма. Наиболее известными деятелями этого литературного направления были драматург Иезекииль, философ Филон из Александрии, историк Иосиф Флавий. Апокрифические сочинения отрицали какую-бы то ни было возможность сближения с инородческим язычеством. Они проповедовали верность древним устоям, бескомпромиссную приверженность монотеистическому культу Яхве, предсказывали скорое пришествие мессии и наступление «конца дней», а с ним и всеобщего переворота.