Но сейчас, когда его чувства наиболее сильны, Киаран прячет свои эмоции от меня. Когда он не хочет, чтобы я видела, как сильно ему больно.

Прекрати пытаться защитить меня, Маккей.

— Что ты делаешь? — шиплю я.

Его выражение не меняется, и от этого я злюсь. Хочу видеть эмоции у него. Страсть, сожаление, горе, вину — что-нибудь.

— Какие у меня альтернативы, Кэм? — спрашивает он. — Смерть Эйтинне? Твоя смерть? У Сорчи есть преимущество, и она знает это.

— Тогда мы выследим Лоннраха.

— Как много времени у нас есть, прежде чем ты умрешь? — глаза Киарана встречаются с моими.

Меня практически выбивает из равновесия этим вопросом.

— Не переводи все….

— Не проси меня передумать, — срывается он. — У нас нет времени на поиски Лоннраха, верно?

Отвожу взгляд и слегка качаю головой. Он вздыхает звук отчаяния и глубокой усталости, который понимаю очень хорошо. Задаюсь вопросом, думает ли он о нашем времени вместе в постели, когда это казалось так просто — забыть обо всем на свете. Желает ли он вновь вернуться туда и позволить нам снова утонуть друг в друге снова и снова.

Я тоже это желаю.

— Предложи ей что-нибудь еще, — шепчу я. — Что угодно, — прижимаю руку к его груди, поверх того места, где, как я знаю, отметка Сорчи спрятана под рубашкой. — Затем, когда мы найдем Книгу, ты больше не будешь связан с ней клятвой.

— Она не примет другого предложения. Не тогда, когда знает, что мы бы не просили ее об этом, если бы имели другой выбор.

— Ты не собственность, — говорю ему резко. — Только по тому, что на тебе ее метка — не значит, что она владеет тобой.

После этих слов выражение его лица смягчается, и он прикасается ко мне. Его пальцы пробегаются вдоль моих предплечий, следуя вниз пока не достигают кисти руки.

— Знаешь, по чему я больше всего скучал, Кэм?

Я трясу головой.

Не говори мне теперь. Не тогда, когда решаешь отдать свою жизнь ей.

Но он скользит своей рукой вверх, чтобы обхватить мою щеку и принуждает взглянуть на него.

— Мне никогда не приходилось носить твою отметку, чтобы знать, что я всегда буду принадлежать тебе.

Затем он целует меня, его губы мягкие напротив моих.

— Однажды ты расскажешь людям историю о короле фейри и человеческой девочке, — шепчет Киаран. — И как он наблюдал издалека, когда она проживала двадцать тысяч человеческих дней. И если она прислушивалась во время зимы, когда ветер был холодным, а ночи длинными, она могла услышать, как он шепчет, что он дорожит ею так сильно, что готов отдать ей весь мир.

Я зажмуриваю глаза, прежде чем слезы начинают стекать.

— Что, если она не хочет целого мира? — спрашиваю его. — Что, если она хочет только тебя?

— Я уже есть у тебя, это ничего не меняет, — еще поцелуй, а затем он отдаляется, и я ощущаю его отсутствие, словно боль. — Я не спрашиваю твоего разрешения. Говорю тебе отпустить меня.

Отпустить меня.

Он говорил мне это прежде, в Эдинбурге, на поле сражения. Тогда я была согласна сделать это. Но теперь?

Часть меня не хотела, чтобы он не менялся. Чтобы в нем оставалась та беззаботная жестокость, которая бы сказала Сорче забрать ее соглашение и сжечь его. Но тогда он не был бы моим Киараном.

Не произноси слов. Когда ты произнесешь слова, ты потеряешь его.

Не могу. Каждый инстинкт во мне кричит. Я могла бы использовать мои силы. Могла бы сделать ее послушной. Но каждый раз, когда я использую свои силы, я знаю, что у меня остается меньше времени. Меньше времени с ним.

— Кэм, — говорит он мягко. — Тебе придется отпустить меня.

— Я знаю это, — едва могу говорить. — Но я не могу стоять здесь и слушать в то время, когда ты продаешь ей свою душу.

Поворачиваюсь спиной к нему и ухожу.

Позже Киаран находит меня в спальне, сидящей в огромном кожаном кресле у окна. Горящий камин — небольшой уют, который я себе позволила.

Не оглядываюсь, когда он подходит. Наблюдаю, как волны океана вокруг острова накатывают и отступают, накатывают и отступают. Сосредотачиваюсь на дыхании, мне необходимо что-нибудь контролировать. Что угодно. Потому что знаю, если не сделаю этого, то выйду из этой комнаты, найду Сорчу и проткну ее мечом.

Ощущаю его тепло прямо позади меня, но он не предпринимает никаких движений, чтобы прикоснуться ко мне.

— Ты принял клятву, — это не вопрос. Мой голос звучит спокойнее, чем я себя ощущаю. Держу свое дыхание таким же ровным, как эти океанские волны.

— Айе, — тихо произносит Киаран.

Мои ногти болезненно врываются в кожу ладоней.

— Где Сорча?

— Отдыхает. Она отведет нас к двери завтра.

Встаю, борясь за управление последними остатками моего контроля.

— Ей не нужен отдых, — говорю, поворачиваясь лицом к нему. — Давай просто сделаем это.

Когда пытаюсь проскользнуть мимо него, рука Киарана вытягивается и хватает меня за предплечье.

— Кэм.

Не позволяй ему видеть. Контролируй свое дыхание. Контролируй выражение лица. Не позволяй ему видеть.

Если я сейчас не уйду, то не смогу сдержать своих слез. В секунду, когда мои глаза встретят его, я сломаюсь.

— Дай пройти, Маккей, — первые признаки эмоций вкрадываются в мой голос. — Чем скорее мы найдем Книгу…

— Мне нужна одна последняя ночь с тобой.

Смотрю на него, удивленная, обнаружив выражение его лица открытым и уязвимым. Как будто он просит меня. Останься. Останься со мной.

Одна последняя ночь вместе, прежде чем мы отправимся на поиски той Книги, и я потеряю Киарана, так или иначе. Эта клятва, которую он дал Сорче, где-то на его теле. Она отметила его. Дважды.

— Дай мне увидеть ее, — говорю я жестким голосом. — Покажи мне ее клятву.

— Не надо, — шепчет он, — не делай этого.

— Покажи мне.

Со сжатой челюстью Киаран грубо снимает свое пальто и кидает его на пол. Затем рубашку.

Резко выдыхаю, когда вижу на нем новые отметки.

Торс Киарана — карта завивающихся узоров, вырезанных из его плоти и заживших в шрамы. Один, который охватывает всю его спину — клятва, которую он дал Катрионе, Соколиной Охотнице, в которую влюбился тысячи лет назад: его клятва никогда не убивать людей.

Отметка Сорчи пролегала прямо над его сердцем в беспорядке острых разветвлений, которые пересекали кожу, распространяясь до вершины его плеч, как будто желая покрыть каждый сантиметр тела, как будто бы желая поглотить его.

И сейчас так и происходит.

Его клятва Сорче вплелась вокруг и внутри той клятвы, через грудную клетку, выше и выше вокруг мышц его предплечий и плеч.

Обхожу его, чтобы увидеть, что она продолжается через всю спину, исчезая под ремешком его брюк, продолжаясь высоко, направляясь к шее, где ныряет под линию роста волос.

Киаран напрягается, когда я прикасаюсь к нему, но он не двигается и ничего не говорит. Пытаюсь почувствовать его силы, но все, что я могу ощущать — это Сорча. Как будто бы она обернула себя вокруг него, насильственно засела под его кожей.

Это не просто клятва: это отметка собственности. Она говорит: «Ты — мой навечно, и я никогда не позволю тебе уйти».

Отшатываюсь от него, словно его кожа горит.

— Я найду способ избавить тебя от этого, — говорю ему напряженно. — Чего бы это ни стоило.

Прежде чем успеваю даже моргнуть, Киаран берет меня за предплечья и целует. Поначалу это сердцеразбивающе медленно, его губы легкие, робкие, но я хочу большего. Целую его сильнее. Вкладываю в поцелуй все свои чувства, каждую частичку себя. Все, что не могу сказать словами.

— Я твой, — он трется о мои губы.

Он притягивает меня к себе, его пальцы отчаянно оттягивают рубашку, чтобы почувствовать кожу под ней. Отдаляюсь чтобы позволить ему стянуть ее через голову, а затем его руки находятся везде, прикасаясь, поглаживая.

— Я твой, — произносит он снова.

Его губы следуют вниз к моей шее, плечу. Каждое касание обжигает. Его губы прокладывают иссушающую дорожку тепла вниз по моему телу, он шепчет эти два слова снова, снова и снова. Напоминание. Обещание. Клятва мне, та, что отмечена в его душе.