И тут я увидела надпись на стене над ее головой — неровные кровавые буквы гласили: «Он видит меня».

Я торопливо закрыла дверь.

Коронер допросил всех присутствующих, не исключая и меня. Я в каком-то оцепенении ответила на его вопросы. Мозг мой лихорадочно работал. Как это произошло? Нам предстоит дознание и проверка — это обычная процедура, если умирает кто-то из пациентов. Надо будет позвонить в страховую компанию и посоветоваться. В ближайшие дни надо будет провести несколько занятий по тому, как справляться с горем. Впрочем, сейчас меня заботило не это.

Все, о чем я думала: как сообщить Даниэлю? Я бы предпочла поговорить с ним при встрече, но нельзя было допустить, чтобы утром он как ни в чем не бывало приехал в больницу. В отделении все еще царила суматоха, и я отправилась в свой кабинет, еще ненадолго оттягивая ужасный момент. Усевшись за стол, я посмотрела на фото Лизы. Хотя бы родители Хизер не узнают о том, что произошло с их дочерью. Как на одну семью может обрушиться столько несчастий? Я бесконечно проигрывала в голове наши последние разговоры. Что я упустила? Не помешали ли мне собственные воспоминания о коммуне? Может, надо было все же передать ее другому врачу? Мне вспомнилось, что несколько недель назад я уже видела дверь кладовки открытой и подумала тогда, что надо бы поговорить об этом с медсестрами. Но я была слишком расстроена воспоминаниями об Аароне — и забыла.

Если бы я не оплошала, она была бы жива.

Наконец я все же нашла номер Даниэля, глубоко вздохнула и набрала его. Мои руки тряслись.

Его голос был хриплым со сна — и от страха. Видимо, у него на определителе отразился номер больницы.

— Здравствуйте, Даниэль, это доктор Лавуа. Я…

Я не знала, что сказать. У меня голова болела, и я готова была расплакаться. Как сказать, что его жена умерла? Я уверяла, уверяла его, что она в безопасности.

— Доктор Лавуа? — встревоженно переспросил Даниэль. — Что случилось?

— Я звоню насчет вашей жены, — начала я. Надо было говорить как можно более тактично и кратко. — Произошел несчастный случай. Хизер нашли без сознания. Мы пытались реанимировать ее, но было уже поздно. Причина смерти пока что неизвестна, но судя по всему, она покончила с собой. Мы сделали все возможное, чтобы ее спасти.

Он резко втянул воздух, словно задохнувшись.

— Не понимаю. Что случилось?

Он пытался осознать происходящее. Мои слова еще не дошли до него.

— Когда коронер закончит расследование, мы будем знать больше.

Я глубоко вздохнула. Неприятно было скрывать от него что-то, но слишком велика была опасность судебного иска. Больнице надо будет назначить кого-то вести все дальнейшие переговоры.

— Как она умерла?

Мне представилась Хизер, бьющаяся в агонии на полу, царапающая себе горло. Ее пищевод разъедали химикаты.

— Простите, в данный момент я не могу вам сказать.

— Ничего не понимаю. Я же видел ее утром. Она была в порядке, лучше, чем раньше, говорила, что любит меня.

В голосе его звучали недоумение и отчаяние. Сознание пытается найти оправдание фактам. Со мной происходило то же самое, когда Полу поставили диагноз. Ему надо было правильно питаться, пройти химиотерапию и не сдаваться — и рак бы отступил. Но в жизни все бывает иначе. Достойные люди умирают до срока, а пациенты, несмотря на наши усилия, все же находят способ покончить с собой.

— Да, она выглядела лучше.

Мне не хватило духу сказать ему, что неудавшиеся самоубийцы часто повторяют попытку, когда им становится лучше и у них появляются силы довести дело до конца. Хотя Хизер говорила, что не думает о самоубийстве, у нее, видимо, уже был план, и она просто дожидалась подходящего случая. Она говорила очень убедительно и казалась мне искренней, но теперь я жалела, что поверила ей. Как же она должна была отчаяться, чтобы выбрать такой мучительный способ расстаться с жизнью!

Я вспомнила ее лицо при нашей встрече, ее печальную улыбку. Вы хороший доктор. Она не хотела, чтобы я винила себя? Мне вспомнилось, что она поблагодарила Кевина. И даже слова любви, обращенные к Даниэлю, — это тоже могло быть прощанием.

— Вы говорили, что она в безопасности. — Теперь голос Даниэля звучал жестко. — Вы обещали, что с ней ничего не случится.

Гнев и желание обвинить кого-нибудь — это следующая ступень. Я знала, что до этого дойдет, но удар все равно был болезненным, и мое собственное чувство вины не смягчило его.

— Понимаю, это тяжелый удар, и вы расстроены…

— Расстроен?! Моя жена умерла! Вы наблюдали за ней!

Я тщательно выбирала слова, разрываясь между желанием утешить его и защитить больницу.

— Я сочувствую вашей потере. С вами скоро свяжутся. Мы поможем вам.

Я была рада, что не мне придется работать с этим дальше — заниматься делами, разбирать ее вещи, решать вопрос с похоронами. При мысли о том, что ждет его в ближайшее время, мне снова захотелось плакать.

— Вам сейчас лучше не быть одному. Может быть, мне позвонить кому-нибудь для вас?

На этот раз в его голосе не было гнева — он звучал пусто и безнадежно.

— У меня была только она.

Следующие несколько дней прошли точно в тумане. Мне приходилось ездить в больницу, чтобы поддерживать коллег, — все мы никак не могли прийти в себя после трагедии. Мы провели несколько групповых занятий. Медсестрам приходилось хуже всех. Мне и самой иногда казалось, что я вот-вот сорвусь. Особенно тяжело было соседке Хизер по палате. Джоди страдала от анорексии, она весила меньше сорока килограммов. В столовую ее всегда сопровождал кто-то из медсестер, чтобы следить за тем, как она ест. Хизер подружилась с Джоди и неизменно составляла ей компанию за едой. Теперь Джоди снова перестала есть.

Нелегко было и тем, кто застал сцену в кладовой. Одна из медсестер сказала, что в кошмарах ее преследуют образы залитой кровью комнаты. Мне мгновенно вспомнилась надпись на стене: «Он видит меня». Я никогда не забуду, какой ужас испытала, когда увидела ее. Но смерть Хизер настолько выбила меня из колеи, что я еще не раздумывала над смыслом этих слов. Теперь мне вспомнился Аарон на одном из вечерних заседаний, запах дыма и его звенящий голос: «Свет наблюдает за нами, он видит каждого из нас».

О чем он говорил? Я постаралась отрешиться от голосов вокруг и сосредоточиться на этом воспоминании. И тут же пришел еще один образ, и мое сердце сжалось от ужаса.

Я прячусь за хижиной, прижимаю к себе кошку и подсматриваю за церемонией, на которой собрались только взрослые. Языки пламени освещают разъяренное лицо Джозефа. Он пинает лежащего на земле мужчину и кричит: «Аарон предупреждал! Свет наблюдает за вами! Он видит тебя!» Мужчина стонет и корчится. Аарон оттаскивает Джозефа. Окружающие толпятся вокруг — на лицах некоторых написан страх, на других возбуждение. Они словно акулы, почуявшие запах крови.

Я усилием воли вернулась к настоящему, пытаясь избавиться от охватившего меня холодного страха. «Это прошлое, оно уже прошло. Ты уже не ребенок, ты в безопасности». Я заставила себя подумать о насущных проблемах. Почему Хизер написала именно эти слова? Она не говорила ничего подобного во время наших бесед. Так почему она выбрала именно их? Связаны ли они с коммуной? Возможно ли, что ее охватило чувство вины из-за того, что она нарушила какие-то их правила или заповеди? Или Хизер пыталась сказать нам что-то? Я задумалась, не мог ли кто-нибудь из коммуны проникнуть в больницу? Нет, здесь все охраняется. Видимо, дело обстоит так, как я предположила с самого начала: она не справилась с чувством вины из-за выкидыша и решила, что каким-то образом виновата и в смерти своих родителей тоже. Если Аарон по-прежнему учит своих последователей, что Свет наблюдает за ними, она могла постоянно чувствовать осуждение свыше.