Упряжка Косчэ-Ханидо улетела влево, в низину. Пурама тронул прямо, пока что шагом.

Когда они съехались снова, уже на возвышенности, с которой была видна даль родных мест, с Пурамой вдруг случилось то, чего с ним никогда не случалось: он прослезился. Всего один раз, да и то мельком, он взглянул на переодетого парня — и не вынес душевного трепета. В новой пушистой дохе Косчэ-Ханидо стал вроде бы меньше ростом, но зато плечи его расширились, руки стали большими. Ремень, однако, был сильно затянут, и потому тело казалось вертким и гибким. Новая шапка не успела покрыться инеем, и скуластое лицо со вздернутыми вверх остриями бровей, длинными щелками глаз и опущенными уголками губ стало мужественным и, наверно, красивым — в мужской красоте Пурама не разбирался. Вот тут-то старый охотник, уже видевший озеро, и понял, что едет с настоящим богатырем. Он моментально представил себе, как их обоих встретит народ, и в крови зиграло мужество, ну, а глаза невесть почему защипало. И вопреки всем своим прежним словам и мыслям он вдруг отчаянно пожалел, что не выпросил у Куриля какой-нибудь необыкновенной, волчьей или медвежьей, дохи для богатыря, пожалел, что совсем не привез ему рукавицы, считая, что у мужчины рукавицы должны быть заношенными.

Он пропустил Косчэ-Ханидо вперед, но уже шагов через двести вынужден был поравняться с ним: парень остановил оленя.

— Ты куда смотришь, адо? — спросил он.

— Вон… Что это там? Через всю тундру жерди какие-то. А?

— Да я уж здорово не вижу… Ну да, жерди… Нет, это кресты из жердей…

— Правда кресты. И так много!

— С полтысячи, должно быть… Вот зачем Куриль жерди года четыре копил… Это он дорогу попу указывает. Какую страсть человек к своему делу имел. Все дочиста обдумал и рассчитал.

— Дядя. Я хочу, чтобы ты первым ехал, — сказал Косчэ-Ханидо.

— Не меня народ ждет. Тебя!

— Нет. Я ничего не сделал, чтобы въезжать…

— Адо, не обижай людей. Тебя ждут.

— Я поеду сзади. Или ночью приеду один.

Пурама подумал и благодарно вздохнул.

То, что увидел, услышал и почуял носом Косчэ-Ханидо, когда перед ним открылась родная едома, теперь вроде и незнакомая, могло поразить не только отвыкшего от людей парня, но и жителя любого острога. В абсолютнейшем беспорядке всюду торчали жилища. И было их так много, что могла закружиться голова. И наверху каждого жилища — крест. И из-за множества этих крестов в душе Косчэ-Ханидо стало холодно, неприятно: он как будто въезжал в бескрайнее кладбище… Впрочем, порядок в этом великом стойбище все-таки был — огромные тордохи и яранги богачей сгрудились в одном месте, все остальные, маленькие, были рассыпаны как попало вокруг. Снег был вытоптан до черноты, и всюду царил кавардак, как на якутском дворе, — нарты, клочья снега, навоз, вороха топлива, красные пятна крови. В одном месте — огромные кони, в другом — маленькие, там олени, здесь своры собак. Собаки брехали по-разному — одни тявкали, рычали, визжали, будто среди них шел отчаянный мелкий спор, другие — чукотские волкодавы — лаяли отрывисто, гулко, словно бухали из ружей невидимые, но грозные, уверенные в себе существа… Чем только не пахло здесь! Рыбой, вареным мясом, горьким дымом костров и сладким табачным дымом, конским навозом и русским мылом, псиной, дегтем, водкой, коровьим маслом… Была уже середина дня, народу пора бы сесть за еду, но люди будто забыли об этом. И хоть на окраине стойбища въезжавших никто не встретил, кроме юкагирских мальчишек, и Пурама, и Косчэ-Ханидо уже видели толпы людей, заполнивших большое пространство на выезде в тундру перед жилищами знати.

Поп до сих пор не приехал. Его ждали с утра. Утром должен был приехать и Косчэ-Ханидо, которого тоже многие ждали — одни с нетерпением, другие так, из любопытства. Но вот день дошел до середины, а не было ни того, ни другого. И люди начали волноваться. Больше, однако, тревожились за попа: как-никак, а Слепцов Кешка — поп русский, тундру он хорошо не знает, и хоть сопровождают его люди, конечно, испытанные, да ведь и они русские; какая была погода на их долгом пути, неизвестно, а встречающий Кымыыргин — человек ненадежный… С рассвета Куриль отправил навстречу попу еще пятерых мужиков на отборных оленях, и вот недавно один вернулся. Как отправленные в ночь вернулись к рассвету ни с чем, так и этот гонец нового не привез.

Ланга соблазнил ребятишек первыми встретить сказочного богатыря, но они заждались, заигрались на окраине стойбища и проглядели. А когда спохватились, Пурама и Косчэ-Ханидо уже ехали мимо пустых жилищ.

Если бы Косчэ-Ханидо был один, он бы не растерялся — в момент подлетел бы к тордоху, который узнать не составляло труда, и скрылся бы от людских глаз. Толпа ахнуть бы не успела. Но с ним был Пурама, который вовсе не собирался рассечь толпу, хорошенько огрев оленя. Напротив, Пурама ехал важно и медленно, не считаясь с тем, что переживал сейчас бедный парень.

Косчэ-Ханидо словно попал в буран, выскочив из ледяной воды. В висках у него что-то громко стучало, и стучало всего из-за одной мысли: куда глядеть и как глядеть? Если только вперед, скажут, важничает, если по сторонам, то подумают, что он ищет признания. Быть суровым, серьезным — плохо, улыбаться людям — еще хуже. С сердечной тоской он подумал о том, как было бы хорошо, если бы он подъехал к толпе простым человеком, до которого нет никому никакого дела… А в толпе между тем произошло самое страшное для него.

Сидевшие на нартах или на снегу вскакивали; расступаясь, люди грудились, образуя сплошную стену; со всех сторон, даже очень издалека, решительно сдвигался народ — бегом, толкаясь, подпрыгивая, чтобы увидеть его. Лица, лица и лица… И, несмотря на полную растерянность, Косчэ-Ханидо невольно улавливал выражения этих лиц и, больше того, различал слова, а если не слова, то тон разноязычных голосов. Все было разное — и лица и голоса. Одни вздыхали так облегченно и радостно, что-то говорили и даже выкрикивали, что парня бросало в жар. Лица у этих людей светились или немели от глубоких и добрых чувств. Другие, наоборот, узили и косили глаза, перебрасываясь словами, тон которых говорил о чем угодно, только не о восхищении богатырем.

Третьи — еще хуже: кривили губы или вдруг отворачивались, открыто насмехаясь над парнем. И от этого у Косчэ-Ханидо леденело сердце. Но такая резкая разница, пестрота людских чувств быстро уравновесила Косчэ-Ханидо. Тем более что он успел понять сложную истину: единого к нему отношения и быть не могло. По разным причинам ему завидовали, по разным ухмылялись и насмехались, и радовались его приезду, его судьбе тоже по разным причинам;

неодинаковым было восхищение пареньков-юкагиров и старцев ламутов… И стоило Косчэ-Ханидо вот так уравновеситься, как сразу к нему вернулось и самое необходимое — самообладание.

Он быстро смекнул, почему Пурама сворачивает не налево, к жилью Куриля, а направо — к тордохам родного юкагирского стойбища. Сейчас произойдет самое неприятное и самое опасное — встреча с шаманом Какой. Конечно, шаман не решился поставить ярангу рядом с жилищами Куриля и других богачей. Он остановился в стойбище юкагиров. Почему в стойбище юкагиров? Ловчит, двуногий волк…

Толпа имеет чутье. И хоть не всегда безошибочное чутье, но сейчас она догадалась, куда и зачем направились эти два юкагира, теперь известных в одном ряду с Курилем. Настоящей лавиной рванулась толпа вслед за упряжками.

Кака и Амунтэгэ нынче не были пьяными. И тому была неожиданная причина.

Старый дурак Амунтэгэ, прослышав, что людей будут брать на войну, утром засыпал себе глаза табаком. Муки он скрыл даже от друга Каки, который долго спал после пьянки, но потом сообщил ему, что ослеп. Он действительно плохо видел. И вот Кака остался тоже без глаз, потому что глаза приспешника были и его глазами. Шум толпы сильно насторожил Каку. Но он не знал и не увидел, выглянув из тордоха, кто именно приехал — поп ли, исправник ли, а может, чиновники русские. О Косчэ-Ханидо он не подумал: не может же быть, чтобы так встречали парнишку… Но толпа приближалась к тордоху — и тут сердце его оборвалось: не казаки ли едут за ним?