Однако надо было поторговаться.

— Я вот не пойму, — мерно продолжал он. — Почему духа надо изгонять болью? В Нижнем сейчас живет человек — русский дохтур Мускевич. Ученый, не шаман. А вот он разрезает человека без боли и изнутри вынимает боль. Но вы же сверхлюди! Почему так не можете?

— А голову он не отрезает без боли? — усмехнулся Кака.

— Подожди — я объясню, коль пошел другой разговор, — сильно задымила трубкой Тачана. — Дух — это не боль. Это совсем другое. Дух может причинять боль, но может и жить спокойно — как сейчас в крови Пайпэткэ… Тебе вот жалко ее. А мне думаешь нет? Это ведь страшно — раздевать женщину при народе и бить. Страшно. А надо. Когда в руке заноза и гниет мясо, что делаем мы? Острым концом рога ковыряем руку и вынимаем гниль. Так же в шаманстве. Больно, а терпеть надо, жалко, а делать надо!..

— Но ведь дух-то никакой беды не приносит? — спросил простодушно Куриль. — Может, призовем Токио? Он выгонит духа без боли… Да, ты разве забыла, что Токио два или три раза гонялся за ним, а один раз душил. А ведь он не бил Пайпэткэ… Знаете что! — быстро поднялся на ноги Куриль. — Вы друг друга обманываете. Меня обманываете. А разве простых людей не обманываете?

— Бери мой бубен! — тоже поднялась Тачана. — Бери! Камлань за меня. Бери, Апанаа, мой бубен. Бери, бей в него. Сам все увидишь!

— Возьму. Завтра возьму, — сказал Куриль. — Нагреешь хорошо — и дашь мне.

Весть о том, что сам голова хочет камланить, облетела все стойбища раньше, чем Куриль возвратился в тордох Нявала. Слухи тундру пересекают быстрей любого лучшего ездока, а тут кругом был народ, и, кроме того, распространяла и подстегивала их шаманка.

Куриль не удивился, застав в тордохе Нявала людей, обративших на него боязливые, любопытствующие, радостные, словом, ожидающие чего-то сверхъестественного взгляды. Заметив Ханидо и Халерху, он вспомнил о том, что дал обещание послать первого юкагирского мальчика на обучение. Одно к одному…

Тяжелую ношу взвалил голова юкагиров на свои плечи. Но что поделаешь: взялся — тащи. Власть легка одним дуракам.

Жена Нявала вытирала травой единственную посудину для еды — деревянную кособокую миску. И Куриль заметил, что руки у хозяйки дрожат.

— Еттык?

— Мэй, еттык? — посыпались приветствия.

— И-и, — ответил как ни в чем не бывало Куриль. — Я вот говорю, люди: как мы живем! Поглядите на паренька и девочку. Дети ведь! А будет у них счастье? Они только родились — а их именами уже совершилось зло. Они бегают, играют в оленя и волка — а их именами каждый год совершается зло. И конца этому нет. Сейчас их нельзя тронуть, о них и рассказать-то нечего. А что будет потом? Может, в них самих увидят злодеев? Да как же так жить?!

Сняв шапку, Куриль вытер ею вспотевшую лысину, нахмурился, опустил голову и тихо договорил:

— Против этого я пошел. Не судите меня… А теперь я поем и отдохну. Вы занимайтесь своими делами.

Легко чувствовать правоту, глядя в лицо злобной, жаждущей власти шаманки, легко испытывать веру в свою правоту, глядя на высохшего, пополам согнувшегося Хуларху, у которого в жизни не было решительно никакой радости.

Но остаться наедине со своими мыслями — это совсем другое.

Вечер был долгим, полусумрачным, каким-то тяжелым. Над тундрой на востоке и западе повисли две одинаково плотные черно-синие тучи. Обе они походили на огромные неупавшие глыбы — в одном просвете глыба давила на греющее блеклое солнце, в другом ненадолго показалась ущербная, будто откушенная луна, оставившая после исчезновения реденькую зарю. Было тихо, однако свежо, и казалось, что ветер вот-вот налетит на едому и стойбище, а потом хлынет дождь… Из тордоха Куриль не выходил, но сердце его чувствовало близкую непогоду, да и комары выдавали ее — в такие вечера они становятся ошалелыми, особенно жадными. А Тачане и Каке не сиделось на месте — они то и дело выходили и выглядывали из тордоха, будто ожидая каких-то новостей, перемен или даже событий. Но ничего не случалось, и Тачана наконец лишь почувствовала ломоту в костях, а Кака убедился, что возвращаться домой наверняка придется по мокрой тундре. И Тачана зажгла вечно коптящий жирник.

После словесной схватки настало время раздумий.

Конечно, шаманы раздуют слухи о том, что голова юкагиров не вытерпел и все-таки взялся за бубен. Но разве поверят им? После шума у Тинелькута — разве поверят? Нет, Куриль тут ошибся, видя перед собой бывшего голову чукчей. Никто даже не усомнится, что Куриль взялся за бубен совсем с другой целью. И должны понимать сами шаманы, что к нему не придет вдохновение, что он ничего не увидит. Должны же предвидеть они, что после этого им придется испытать весь его гнев… И все-таки шаманы настаивали на том, чтобы Куриль взял в руки бубен. В чем же тут дело? Наверно, одни черти знают, что за всем этим скрывается… И он вспомнил, как загадочно молчалив во время разговора был чукча, как до исступления уверена была Тачана. Может, Кака все-таки не обманул Мельгайвача, отобрав у него полтбуна, может, внушение сделал? Мельгайвач ведь сам его когда-то обманывал… И с Тачаной не все ясно.

Безобразная от роду и свирепая ненавистница, она, может быть, лишь из-за этого не получила признания — а силой внушения все-таки обладает?

Уверенность Куриля зашаталась, как на сильном ветру жердь, воткнутая в мягкий сугроб. Сколько лет существуют шаманы? Наверное, столько же, сколько сами люди. Неужели никто не задумывался над тем, что шаманы бывают настоящие и самозваные? Но о таких людях не осталось и воспоминаний, а и те и другие шаманы живут и грохочут бубнами по всем тундрам… В какой-то момент Куриль со страхом почувствовал, что идет на очень опасный риск, — и даже взялся придумывать, под каким бы предлогом переменить решение и чем бы увесистым погрозить шаманам, чтобы они хотя бы забыли о Пайпэткэ. Может, просто разобрать этот жалкий тордох, погрузить на нарты его, уволочь вместе с несчастной хозяйкой в свое стойбище, а потом податься к исправнику с жалобой? Но какая же это будет победа? Не его и не той будет такая победа. И загадки опять станут мучить. Нет, надо рискнуть, наверное, надо рискнуть…

Не легче было Тачане и Каке. Скрывшись за пологом вместе с Амунтэгэ, Тачана повесила в пяти углах пять песцовых шкурок — чтобы веселей разговаривать, глядя на них. Но это не помогало. Кака и Тачана в присутствии Амунтэгэ уже толковали о делах очень важных, о делах куда более важных, чем эти. Тогда толковали — весной. Но тот разговор был проще, потому что предполагался успех Тачаны. Теперь все усложнилось: Куриль не оставил в покое их и сейчас он хочет перегородить дорогу в самом начале, даже хуже того — вообще разделаться с ними.

Шаманы думали так. Если Куриль откажется взять в руки бубен, то они скажут людям, что ему дороже печать головы, чем правда, а красавица Пайпэткэ дороже благополучия всех юкагиров. Однако Куриль решился взять в руки бубен.

Но и тут они знали, что делать. Довести Куриля до истерики можно, можно заставить его бормотать, наконец, Тачана незаметно для всех прокричит зловещим голосом хагимэ [76], а огромный чукча Кака упадет на землю — его никто не удержит, и камлание превратится в сплошной тарарам. Вот тут-то и утонет Куриль. А тогда, после этого, можно и раздувать слухи, которые неизбежно дойдут до начальства…

Но обо всем этом они договаривались вгорячах, опьяненные жаждой выпороть Пайпэткэ и предвкушением крутых перемен в свою пользу. Однако и Тачана, и Кака сразу же после ухода Куриля почувствовали что-то неладное.

Вышло так, что они друг перед другом признали бессилие. Это и начало их мучить. Как бы прямо они ни говорили о своих замыслах, но каждый считал, что на хитрости и уловки вынуждают идти лишь особые трудности и что шаманская честь тут не задета. Тачана остается сильной шаманкой, а Кака великим шаманом. Но в чем же проявится их принадлежность к числу настоящих, сильных шаманов?.. Вот и понадобились шкурки песцов, всегда радующие взгляд…