Оставалась надежда услышать от нее хоть слово в последний момент. И Куриля спокойно пустили прощаться. Но болезнь и истощение превратили уродливую при жизни старушку в такое жалкое и жуткое, едва дышащее существо, что мысль о каком-либо разговоре с ней отлетела в первый же миг.

Умерла Тачана поздно вечером на седьмой день.

Куриль не мог остаться на похороны. Но он знал, что отправить ее в дальний путь люди все же решили с шаманскими почестями.

Смерть Тачаны взбудоражила все Улуро, и слухи о ней разлетелись во все стороны, словно брызги от удара камнем по воде. Но если сами юкагиры ничего толком не понимали в существе происшедшего, то издали все это казалось более простым и более четким. О готовности юкагирского головы сцепиться с шаманами и западные чукчи, и восточные, и ламуты знали определенно, и труда не составляло посчитать скандальную смерть шаманки первым шагом смелого Куриля.

Конечно, о последствиях и возможных дальнейших событиях толковали по-разному. Но одно было ясно: юкагирский богач не болтун…

Дошел этот слух и до стойбища Тинелькута.

Ниникай, продолжавший жить рядом с отцом и братом, услышав новость, оторопел. Все его мысли в последние луны вертелись вокруг жены Тиненеут и будущего ребенка. Ребенок должен был появиться на свет чуть позже середины лета, но он мог появиться и раньше. Во всяком случае, живот Тиненеут давно стал большим. Близость отцовства отогнала в далекое прошлое все прежние тревоги и размышления о долгой супружеской жизни. Осталась одна, близкая, как любой завтрашний день, тревога: жена и ребенок. Тут уж думалось не о чьих-то сложных многолетних делах, не о том, чем хорош и чем плох этот мир, а думалось о самом простом и неотступном — о помощи молодой матери, о возможных бедах, о дне прощания со старым отцом, которого скоро придется провожать в дальний путь.

А тут вдруг новость: лысый юкагирский богач сломал бубен шаманки, а та умерла с испугу и призналась, что обманывала людей. Вот это человек — Куриль! Не зря он так нравился Ниникаю. Говорит — и делает. И он звал его, Ниникая, жить рядом. Не просто, выходит, жить, но и быть заодно.

Жить рядом, быть заодно. А роды, а ребенок, а отец?

И решил Ниникай так, как решают все люди: впереди много лет, те, большие, дела никуда не уйдут, о них лучше будет судить потом — сначала свои дела, которые тоже могут вывернуть человека наизнанку, вроде дохи.

Между тем лицо у красавицы Тиненеут совсем исхудало — глаза углубились, нос заострился, а пухлые прежде губы высохли и потрескались.

В один из жарких и комариных дней Ниникай вернулся с сырого пастбища и, не осмотревшись, принялся выжимать промокшие ровдужные обутки. Возле дымящего очага храпел пастух Ниникая Вельвун. Все было мирно и хорошо.

Тиненеут сидела возле очага, спасаясь от комаров, и что-то шила. Солнечные лучи синими нитями врывались в ярангу, и дым в них спокойно клубился, не шарахаясь внутрь. Но вот Ниникай вздрогнул: лицо Тиненеут попало в солнечный луч — и он увидел на ее щеках блестящие, как бисеринки, слезы.

— Ты что? Плачешь?

— Боюсь… Ой, боюсь!

— Чего же бояться?

— Смотри: живот провис книзу, упал…

— Да? Значит… скоро… Да… Как бы не пришлось кочевать нынче же…

— Ниникай! Не бросай меня! Не бросай одну! Умру я, наверно… Скажи: почему русские женщины дома и при людях рожают, а мы должны наедине с духами оставаться в тундре? Кто это придумал? Нам ведь и так страшно, нам ведь помощь нужна…

— Вельвун будет приносить пищу, если роды долго продлятся, — по-мужски сухо сказал Ниникай, стараясь изо всех сил скрыть от жены страх. — А о том, возьмут ли тебя к себе духи или не возьмут, об этом не говорят… Помнишь, в Нижнем женщина так сказала — духи ее забрали вместе с ребенком… И о русских нечего думать: у них, может, и духов нет — один бог… Еще возьми с собой шайтана деревянного [80] — спокойнее будет…

— Шайтан… Я хочу, чтоб человек рядом был! Я боюсь! Я хочу, чтоб ты рядом был. Ты ведь любишь меня. Ты сильный, смелый — зачем же вместо себя подставляешь деревянного человечка?

— А родители? А обычай?

— Кто же узнает?

— Это узнают. Мы и так с тобой много грехов сотворили. Теперь грешить — рисковать нельзя…

Разговор кончился. Съев приготовленное мясо и выпив чаю, Ниникай лег рядом с Вельвуном и попытался заснуть. Он долго мучился, старался не поворачиваться с боку на бок, он не отгонял комаров, которые лезли даже сквозь дым, — и все-таки не мог заснуть. Но и мукам бывает предел: к вечеру Ниникай задремал.

Он проснулся без всякой причины, проснулся сразу, вскочив на колени. И одного взгляда на жену было достаточно, чтобы решиться: Тиненеут стояла и, обнимая руками живот, тихонько раскачивалась.

— Мэй, мэй — проснись! — начал тормошить Ниникай пастуха. Но Вельвун так устал, что его можно было за ноги вытащить из яранги и не разбудить.

Тогда Ниникай зажал ему нос и рот.

Маленький, крепкий и немногословный пастух сразу вскочил.

— А? Оставлять будем? Укочуем, да? — спросил он.

— Пора. Сейчас закричит.

— Нет, нет, Ниникай, — не оставляй меня! Не оставляй… — Тиненеут упала на колени и на четвереньках поползла за мужем.

А Ниникай взялся делать то, что не мог не делать: он стал разбирать ярангу.

Она выползла наружу и, плача навзрыд то как девочка, то как старушка, взялась умолять мужа.

— Ты же мешаешь, — не хватай за ноги меня! — Ниникай отталкивал ее и трясущимися руками продолжал развязывать жерди.

— Ты говорил, что никогда не оставишь меня! Я верила, я думала, что и в такой беде не оставишь…

— Родишь — никогда не оставлю. А сейчас нарушать закон стариков нельзя.

Это шутки плохие. Ты же не насовсем остаешься. Родишь — и я тут. Будет ребенок, будет семья. И нас так рожали…

Да, таков этот страшный завет: караван нарт двинулся в путь, а молодой женщине-роженице оставлен посреди тундры шалашик — три палки, прикрытые обрывком шкуры…

Тряся животом, Тиненеут догнала последнюю нарту, которую медленно волочили по земле напрягшиеся олени, села и спряталась за поклажей. Но Ниникай оглядывался. Он остановился.

— Эй, Вельвун! Уезжай как можно дальше вперед. Я догоню. Завтра в полдень остановись. Ярангу не ставь. Отдохни — и дальше. К вечеру я догоню.

— Куда ехать?

— На восток.

Он поднял жену и понес ее к шалашу.

И поползли дальше тяжело груженные нарты, скрипя полозьями по черной земле, и стал отдаляться гул урчащих оленей огромного табуна.

Потом караван и табун скрылись за низенькими холмами.

Утреннюю зарю Ниникай встретил, так и не заснув ни на один миг. Он сидел рядом с женой и гладил ее густые черные волосы.

— Комары надоели. Немножко бы дыму. — Тиненеут устала плакать.

— А можно?

— А ты хочешь меня комарам на съедение оставить?

— Если можно — сейчас.

Она, кажется, смирилась с мыслью, что ее все же оставят одну.

Обрадовавшись, Ниникай набрал сухого тальника, взялся за кремень. Но вдруг испугался: а если все-таки нельзя зажигать костер?

"А! — махнул он рукой. — Утро, туман — кто заметит?.." После ночной росы комары гудящей тучей набросились на шалашик.

— Жена, может, я пойду? А ты спрячься. Двоим же там тесно…

— Нет! Не пущу… Я не рожаю. Не оставляй меня, хороший мой, любимый мой, не оставляй! — Тиненеут из последних сил обхватила Ниникая за шею.

— Ладно. Останусь. Но ты сразу скажи, если начнется, — я убегу…

И она заснула.

Не слышала Тиненеут, как муж тихо выбрался из шалашика и ушел.

Недолго она спала. Костерок погас, и комары набросились на нее — разбудили. Она поняла сразу, что Ниникай оставил ее, и вдруг обессилела.

Легла и опять заснула, уже не обращая внимания на укусы и гудение комаров.

Совсем проснулась она в полдень. Ощупала потвердевшее от сплошных укусов лицо и вдруг подумала о ребенке, которого сразу же облепит комариная туча.