– Да как вам не совестно! – перебил меня старичок, тоже вскочив с места и начав размахивать руками, выкрикивая слова высоким фальцетом. – Вы подставили меня под статью и еще смеете утверждать, что мы с вами незнакомы!

Девица в обалдении смотрела на нас, прекратив печатать. Наши крики привлекли внимание, потому что в дверь стали заглядывать чьи-то лица.

– Вы не смеете! Это ложь! Это подлость! – Мой давно сорвавшийся голос солировал в этом хаосе. И сквозь безумие боль сжала горло, все смешалось в одно мгновение – крики Ивицына: «Держите себя в руках!», Роберта: «Успокойтесь!», старика: «Это она врет», выпученные глаза девицы… Горло мое сжали стальные тиски, и все исчезло за пару секунд. Я очнулась в незнакомой длинной комнате, лежа на холодном диване. Рядом стояли Роберт и врач в белом халате. Врач держал в руках шприц. В воздухе был разлит острый запах камфоры.

– Вам лучше? – спросил Роберт, увидев, что я открыла глаза.

– Да. Что это было?

Боль почти отпустила меня, остался лишь саднящий осадок и безграничная слабость.

– Вы потеряли сознание, Ивицын вызвал «Скорую». Вам стало плохо с сердцем.

– Сердце? – Я посмотрела на врача. Он был молод и симпатичен.

– Да, – сказал он. – Но все уже хорошо. Это сильный нервный стресс. Я сделал вам укол. Теперь следует поехать домой и поспать. Всего доброго.

Врач ушел.

– Я отвезу вас домой, – сказал Роберт. – Знаете, что сказал Ивицын, когда мы перенесли вас в другую комнату на диван, ожидая приезда «Скорой»? «Надеюсь, что теперь я встречусь с ней исключительно в суде».

– Что ж, это взаимно, – ответила я.

По дороге домой в машине царило гнетущее молчание.

– Я не знал, что у вас больное сердце, – нарушил его Роберт.

– Оно никогда не было больным.

– Теперь будет. Странное дело с фотографом. Татьяна Каюнова, вы можете объяснить, почему вас поймали на такой дешевой лжи?

– Роберт, вы не имеете права.

– Ладно, я пошутил. Все понятно – Ивицын цену набивает. Теперь вам придется оплатить и то, что затратили на старичка-фотографа.

– К чему вы клоните?

– Ни к чему. Все хотят жить. Вот Ивицын цену-то и набивает. Пусть все остается как было. Я отвезу вас домой и вернусь.

– Зачем?

– Чтобы узнать сумму.

– Но я думала, что теперь…

– Я же вам популярно объяснил – инсценировка с фотографом была задумана затем, чтобы получить от вас побольше денег. И они своей цели добились.

Тут, подъезжая к моему дому, мы увидели толпу. Роберт резко затормозил, потом обернулся ко мне и побледнел.

– Это что такое?

Откуда я могла знать? Улица была перекрыта двумя милицейскими фургонами, но, странное дело, представители власти вовсе не собирались разгонять толпу. Омоновцы просто стояли возле своих машин, опустив щиты на асфальт. Толпа что-то скандировала, но стоял такой гвалт, что разобрать слов не представлялось возможным. Подъехав поближе, мы увидели, что толпа собралась возле моего подъезда…

– Роберт, но они же… они возле моего подъезда…

– Началось, – сквозь зубы процедил он, потом добавил: – Устроили митинг протеста.

– Против чего?

– Против вас и таких, как вы. Есть другой вход в дом?

– Нет.

– Что ж, в квартиру мы не попадем. Нас разорвут в клочья, как только мы выйдем из машины.

– Но милиция…

– Что милиция? Она даже пальцем не пошевельнет, вы же видите!

– Что же делать?

– Откуда я знаю?! Я вас давно предупреждал!

Пока мы стояли, нас заметили, со стороны толпы полетели какие-то угрозы, от машин отделился один омоновец и направился к нам.

– Проезжайте!

– Мы живем в этом доме, – сказал Роберт, – именно в этом подъезде.

Омоновец пристальней вгляделся в меня и спросил:

– Вы Каюнова?

– Да.

– Подождите.

Он отошел к своим и что-то им сказал. Посовещавшись минут десять, человек пять омоновцев подошли к машине.

– Выходите, мы попробуем вас провести.

– Идите все время за мной, – шепнул Роберт. Омоновцы окружили нас, когда мы вышли.

– Приезд мировой кинозвезды на Каннский фестиваль, – съехидничал Роберт.

Толпа насторожилась. Мы сделали несколько шагов по направлению к подъезду. Я стала различать надписи на плакатах: «Убирайтесь!», «Убийцы, мы вам покажем!», «Фашисты!», «Смерть Каюнову!». Я почувствовала смутный ужас. Как только мы двинулись, меня узнали в ту же секунду. Толпа, притихнув на мгновение, словно вздохнула, потом издала дикий вопль и бросилась ко мне. И в ту минуту начался ад, который буду помнить до конца своих дней. Омоновцы из машин бросились в толпу. Началась бойня. Ко мне тянулись какие-то руки, скрюченные, словно сведенные судорогой пальцы, искаженные злобой лица – выливалась животная ненависть толпы… Роберт прижал меня к себе, и в кругу омоновцев мы стали рваться к подъезду. С оглушительным ревом сирен приехали еще несколько милицейских машин. Я плакала от ужаса.

– Бегите к подъезду! – крикнул омоновец и толкнул нас вперед.

Мы с Робертом пытались бежать, но на нас уже набросилось несколько человек. Скрюченные пальцы вцепились мне в волосы, в одежду, в лицо и стали рвать. Кровь потекла по груди, по лицу, голова была словно в огне – кто-то рвал мои волосы. И тогда я закричала. Я стала дико кричать и метаться из стороны в сторону, пытаясь вырваться из окружения тех, кто хотел разорвать меня на куски. Помню до мельчайших подробностей мой крик. Словно это была не я, а незнакомое мне обезумевшее от ужаса и боли человеческое существо. Сквозь боль послышался шум бьющегося стекла и скрежет металла – это разбили машину Роберта. Кто-то вырвал меня из толпы, с силой втолкнул в подъезд, я упала на пол вестибюля. Я не успела обернуться и разглядеть лицо своего спасителя. Одно знаю – это был не Роберт. Внутри холла, за пределами досягаемости толпы, сидело несколько омоновцев. Они сидели в креслах, спокойно разговаривали и смеялись, а их начальство пило из термоса кофе. Протиснулся в двери Роберт. Одежда его была в плачевном состоянии – костюм разорван, галстук исчез. Под глазом всеми цветами радуги переливался синяк. Я лежала на полу лицом вниз. Роберт бросился ко мне (у меня не было сил подняться. Когда я упала на пол вестибюля и осталась лежать так, никто из омоновцев даже не повернул в мою сторону головы), он закричал:

– Я вас ненавижу! Они разбили мою машину! Слышите? Все это произошло из-за вас! Из-за вас они разбили мою машину! Я вас ненавижу!

Он кричал так, словно я была во всем виновата. Но тем не менее подняться с пола он мне все-таки помог. Я разбила оба колена, лицо мое было исцарапано, пряди волос вырваны, синяки на руках, и почти уничтожена одежда – блузка превратилась в клочки, юбка – в полосы, у туфель сломаны каблуки, сумку я потеряла. Да, еще были разбиты часы.

Наконец один из омоновского начальства соизволил обратить на нас свое внимание.

– Запритесь в квартире. Двери никому не открывайте и никуда не выходите. Окна занавесьте.

Мы поднялись наверх. Я сделала перевязку и переоделась.

– Теперь я не смогу уйти от вас до ночи, – сказал Роберт. – Черт, вот уж не повезло, так не повезло!

Мы остались сидеть в квартире. Под окнами бесновалась толпа. Подъезжали новые милицейские машины. В дневных и вечерних новостях по первому каналу передали заключение экспертизы дословно. В вечерних – меня обвинили в подлоге. К ночи разогнали толпу. Около десяти вечера Роберт смог уйти. Он обещал с утри поехать к Ивицыну договориться и гарантировал, что все будет в порядке. Сразу же после его ухода явился Ивицын собственной персоной.

– Я надеялся больше не встречаться с вами до суда, – сказал он, – но, как видите, не получилось.

Внизу, в холле, дежурит наряд милиции, на улице – тоже. Пока вас будут охранять. Но больше вы не сможете выйти из квартиры. Выходить слишком опасно. Шторы не открывайте и старайтесь поменьше включать свет.

– Но мне обещали свидание с Андреем…

– В этом случае я пришлю вам письменное разрешение, подписанное мной, которое позволит вам выйти из квартиры. Но запомните, никакой самодеятельности. Мы охраняем вас только до суда, а после можете идти куда вздумается.