Кроме Юли и Роберта, никто больше не приходил и никто не звонил. Все старательно избегали моей зачумленной двери. После того как прошение о помиловании, пройдя все верховные инстанции, было отклонено самим президентом, для меня больше не существовало надежды. Роберт исчез сразу же, как только в прокуратуру пришел ответ. Я уже не представляла для него интереса. Он давным-давно получил причитавшиеся ему по бандитскому соглашению деньги. Если б я имела здоровье и силы, я еще могла бы протестовать… Но я медленно умирала в пустоте, и у меня не было ни желания, ни сил отбивать обратно незаконно полученные им мои деньги. Мокрая осень уныло стучала в окна. И в угасающем свете холодного солнца раскачивались на промозглом ветру уже по-зимнему голые ветки…

В тот день я впервые встала с постели и, не зная, чем себя занять, просто пошла по комнатам, не понимая, что делать – тихо биться лбом о стену или закричать, заорать нечеловечески – во весь голос…

Юля позвонила днем, где-то после полудня, и, еще не поднимая трубку, я уже знала, что это моя сестра… Кроме нее, некому было звонить.

– Как ты сегодня?

– Есть новости?

– Наступила осень.

– Послушай… Я не знаю, как тебе сказать… У меня есть для тебя кое-что… Ну, я нашла некоторые вещи… В старой дорожной сумке, в которую сваливаю ненужное старье… Думаю, тебе интересно будет посмотреть.

– Меня не интересует твое барахло.

– Но это связано с Андреем.

С Андреем. Что-то больно оборвалось в моей груди. И непонятно почему, жалостливым голосом я сказала:

– Юля… ты можешь сейчас приехать?

– Нет, – в тоне сестры был металл (по желанию она умела и быть, и прикидываться очень сильной и строгой), – нет. Ты сейчас оденешься, выползешь из своей норы и сама приедешь ко мне. Тебе слишком мало лет, чтоб хоронить себя заживо.

– Врач запретил выходить.

– Плевать! То, что я покажу, лучше любых врачей поможет тебе выздороветь.

– Я не понимаю.

– Я объясню. Когда ты увидишь… кое-что, ты поймешь, что твой муж всегда был подонком и убийцей.

– Нет смысла продолжать этот разговор.

– Есть смысл. Сейчас же приезжай ко мне и сама все увидишь.

– Я больше не вожу машину. Я боюсь садиться за руль.

– Возьмешь такси.

– У меня нет денег.

– Доедешь на трамвае.

– Я не могу.

– Разве тебя не интересуют личные вещи Андрея?

Я вздохнула. В конце концов…

– Насколько я помню, у тебя не может храниться никаких его личных вещей. Все они находятся здесь, в этой квартире.

– Говорить об этом по телефону – все равно что толочь воду в ступе. Немедленно приезжай, сама все увидишь.

Очень медленно я натягивала на себя вещи, безумно боясь подойти к зеркалу. Я страшилась увидеть свое лицо. Мне казалось, меня уже нет. И в пространстве холодного зеркального отражения будут плясать лишь бесформенные темные тени. Я шла вдоль пустоты, принявшей силуэты знакомых до боли улиц, и думала, как странен и глуп был этот разговор. «Твой муж всегда был подонком и убийцей…» В глазах общества – да, но не в моих. В моих он был прежним Андреем. Человеком, которого я любила.

Юля открыла дверь сразу. В гостиной на журнальном столике лежала исписанная стопка бумаги.

– Вот, – она протянула ее мне, – возьми.

– Что это?

– Кстати, я забыла тебе сказать – звонил Роберт.

– Зачем?

– Сказал, что Андрея перевели в другую тюрьму. Я чуть не ляпнула про эти письма. Он мне сказал, что его мучает совесть. Он говорит, что как только вспоминает тебя, так сразу начинает сомневаться в том, что Андрей совершил эти убийства.

– А при чем тут письма?

– Ты сама все увидишь.

Эту фразу она повторила в бессчетный раз, и мне захотелось от нее взвыть! Я сократила визит до минимума только для того, чтобы поскорее оказаться в своей квартире. Дома. Господи, неужели мог существовать для меня дом?! Юля успела остановить меня возле самой двери.

– Ты уже собрала его вещи? Нужно собрать все его вещи в коробки и как можно скорее избавиться от них. Знаешь, есть такие благотворительные фонды, где принимают одежду для бедных. Или просто выбросишь на свалку, и быстро соберется куча бомжей… Разберут моментально. Вот увидишь.

Я не сразу поняла, о чем она говорит. Я не могла понять потому, что никогда не представляла свою жизнь без Андрея.

– Избавиться от его вещей? Но зачем?

– Неужели ты не понимаешь, что он уже никогда не вернется?

Это было почти как в зале суда. Там, где кричала отраженная на деревянной перегородке, обезумевшая от горя, страшная женщина. Я схватила Юлю за плечи, начала трясти и орать:

– Он не умер! Слышишь ты меня?! Он не умер!!!

Отрывая мои руки, она тоже повысила голос:

– Но он умрет! Его нет! Его больше не существует!

Я кричала какие-то ничего не значащие слова, и горькие, раскаленные слезы текли по лицу, вызывая такую боль, будто сдирали заживо кожу…

Потом я провалилась в темную пустоту и очнулась только на знакомом диване. Этот диван когда-то очень давно стоял в нашей комнате. И мы с Андреем занимались на нем любовью. Рядом стояла Юля и злобно тыкала мне в лицо стакан воды:

– Пей! Пей и скорее читай то, что писал этот подонок!

Он что-то писал? Я окинула взглядом комнату. На журнальном столике лежала та же самая бумажная стопка.

– Я решила сделать генеральную уборку в квартире и полезла в кладовку. И там, в сумке, нашла эти письма. Я не знаю, кто их туда положил. Я лично их туда не клала. Это были письма, написанные рукой Андрея, но без имени и без адресов. Я узнала его почерк. Когда я прочитала то, что он вздумал в них написать, я чуть не упала в обморок. В них Андрей признавался в каком-то убийстве. Я решила, что нужно рассказать об этом тебе. Может, тогда ты поймешь, что связала свою жизнь с убийцей.

– Собачья чушь!

– Хорошо, тогда слушай!

Нагнувшись к столику, Юлька достала какой-то листок.

«Моя милая, нежная девочка! Сегодня, блуждая по городу, я вдруг вспомнил, что не видел тебя уже сорок восемь часов. И острая волна боли подступила к моему горлу. Мое бесценное сокровище… Ты даже представить не можешь, что постоянно находишься рядом со мной. Не существует места и времени, чтобы я тебя не вспомнил. Я постоянно вспоминаю твои глаза, твою улыбку, твою нежную грудь, крепко обнимающие меня руки, твои похожие на солнце волосы… Стоит закрыть глаза, и я слышу шум прибоя, слышу, как волны бьются о гальку пляжа, а я ласкаю твое податливое, горячее тело… И через несколько секунд наша страсть будет напоминать море…»

– Ну, как?

Я сидела на диване, широко раскрытыми глазами ловя отражение Юли на полированном журнальном столике. Я еще не понимала, что произошло, но это было похоже, как будто разом из меня выкачали весь воздух, и, задыхаясь, я сжимаюсь все больше и больше, пытаясь понять, почему вдруг перестал поступать в мои легкие кислород.

– Очевидно, это письмо Андрея к любовнице. У него была любовница, и, как видишь, он ей писал.

Я выхватила из ее рук листок бумаги. «Моя милая, нежная девочка…» Не было сомнений – каждая из этих букв была написана его рукой. Боль вспыхнула резко, словно ядерный взрыв, и я ослепла от одного только ощущения пришедшей вместе с болью тоски… Юля стояла, держа пачку оставшихся писем, всем своим видом выражая неприкрытое торжество. Злобно улыбалась тонкими, сухо сжатыми в этой страшной улыбке губами.

– Возьми, почитай. История простая, как мир. Очевидно, у твоего муженька была любовница, какая-то девчонка. Он с ней за твоей спиной бурно трахался и даже возил к морю. А потом ты устроилась на телеканал, начала зарабатывать неплохие бабки, и он понял, что ему будет очень невыгодно бросить тебя на этом прибыльном этапе. И тогда он ее пришил, чтобы ты ничего не узнала и чтобы он полностью успокоился, псих несчастный!

Несмотря на то что я ничего не соображала от боли, до меня все-таки дошел смысл ее слов. Я переспросила:

– Что он сделал?

– Я сказала: убил ее. Твой муж ее убил. И до сих пор никто об этом не знает.