За всю нашу совместную жизнь мы ссорились достаточно часто. Наверное, нет ни одной нормальной семьи, в которой семейная жизнь протекает без ссор. Мы ссорились из-за нашего отчуждения, из-за того, что в трудный период перестали заниматься любовью, потому, что он не мог устроиться на работу (вернее, не хотел) и не понимал, что период «картинного процветания» временный и может очень скоро закончиться. Из-за того, что меня выгнали из института и я погрузилась в трясину отчаяния и злобы, где не существовало никого, кроме меня самой.

Но в тот день Андрей меня ударил впервые. И до сегодняшнего дня я не могла понять – из-за чего.

С первых же дней моей телевизионной работы мне поручили вести новости. И даже в штатном расписании четвертого телеканала я была записана как ведущая теленовостей. Журналисты подготавливали сюжеты, а я в прямом эфире зачитывала текст, который сама же для себя и готовила. Это в цивилизованных западных странах существует система, когда в эфир с блоком новостей выходит подготовивший их журналист. Но мы жили в глубинке с населением около миллиона, в городе, который даже не был столицей. И я вела выпуск потому, что руководство телеканала решило: я буду неплохо смотреться в эфире. В самом начале Филипп Евгеньевич как-то сказал, что для карьеры на телевидении у меня есть и характер, и стиль. Так и произошло. Потом мне добавили больше свободы. И я уже через месяц стала делать собственные комментарии. То есть я имела право прокомментировать любой подходящий для этой цели сюжет. Мне было трудно понять, почему я пользовалась такой не ограниченной ничем, полной свободой. Но, склоняя голову вправо в профессиональном дикторском жесте, я всегда знала, что буду говорить. И говорила. И многим это даже нравилось.

Особенно когда комментировала сюжеты об убийствах. Вести криминальную хронику мне поручили тоже через месяц. Это был специальный сюжетный выпуск – раз в неделю, вечером, в хорошее эфирное время. Для местного телевидения он заменял крутой американский детектив. Впрочем, сами преступления того не стоили – это были неинтересные, мелкие события. Парочка местных бригадных разборок, хлопнули какого-то бизнесмена, бомжи обворовали квартиру, подростки угнали машину, муж-алкоголик нажрался в очередной раз и кухонным ножом вспорол супруге живот… Ничего таинственного и интересного, все сразу ясно. В нашем городе никогда не случалось громких, звучащих на всю страну преступлений. Никаких маньяков, никаких загадочных ритуальных убийств… именно поэтому убийства Димы Морозова и его одноклассников вызвали эффект разорвавшейся бомбы. Это были убийства, которые заинтересовали сразу же всех.

Как правило, криминальную хронику, которую мы давали в программе, весьма «причесывали» власть имущие органы. Давно закончился советский период, но цензура на телевидении существовала до сих пор. В эфир не проходило то, что критиковало деятельность «отцов города» или высших чинов милиции. Иногда по причине такого контроля выпускать в эфир было практически нечего. Тогда мы рассказывали о самоубийствах. Как правило, перед программой (на монтаже, который длился около двух часов) я сама просматривала сюжеты вместе с директором программы и звукорежиссером. И вот однажды был день, когда нужно было выбрать из двух сюжетов один: либо пьяная ссора двух бомжей (один бомж дал другому бутылкой по голове, тот выжил, и его отправили в больницу), либо самоубийство студентки юридической академии, факультета международного права и безопасности бизнеса (это был очень престижный факультет, доступный только для золотой молодежи. Обучение на нем в год стоило около десяти тысяч долларов, поэтому я запомнила его название очень хорошо). Богатая девица на дискотеке нажралась наркотиков и отбросила копыта в шикарной двухуровневой квартире. Когда она умерла, кроме нее, в квартире находилось еще пять человек (в том числе ее любовник-однокурсник, вместе с которым она жила полгода). Следственный вердикт – передозировка. Но так как нам нечего было давать в эфир, то милицейское руководство разрешило четвертому телеканалу выпустить этот сюжет. Директор программы тогда еще спросил меня, что я сама лично предпочла бы поставить. И я ответила, что, однозначно, – богатенькую студентку. Со мною все согласились, и сюжет поставили в программу. Я вышла в эфир. Разумеется, с собственным комментарием.

Как и в случае с Димой Морозовым (когда самой первой я рассказала про это убийство с экрана телевизора), я внимательно просмотрела все фотографии с места преступления. Я не очень их запомнила (мне приходилось просматривать кучи подобных снимков еженедельно), но обратила внимание, что девушка была толстой и некрасивой. Ей был всего двадцать один год. В программе я коротко изложила факты, далее был сюжет, снятый журналистом на месте события. Потом я сделала комментарий. Я сказала, что, к сожалению, в нашем городе нет ни одного ночного клуба и ни одной дискотеки, где не продавались бы свободно наркотики. И так как в дорогих ночных клубах проводит время чаще всего золотая молодежь, то эти наркотики (одна таблетка качественного «экстези» или «синего льда», ЛСД, стоит большую сумму) легко доступны. В то время, когда люди голодают и по полгода не получают зарплату, тысячи долларов детки богатых родителей выбрасывают на ветер. Значит, они сами выбирают свою смерть, и не стоит их жалеть. Каждый человек получает то, что заслуживает. И будет уместно приберечь свою жалость для других, более достойных.

Я не говорила в комментарии о том, что это было – несчастный случай или самоубийство. Не упоминал об этом и снявший сюжет журналист – он сказал, что ведется следствие. Это было примерно зимой – где-то за полгода до убийства Димы Морозова. После эфира я вернулась домой. Андрей расхаживал по комнатам как взъерошенный, злобный волк. Мы помирились довольно давно, и после окончательного выяснения отношений все между нами было хорошо. Еще с порога я увидела, что он жутко озлоблен, но не поняла, из-за чего. Неужели его так расстроило мое позднее возвращение (но ведь он знал, что я находилась на студии, на работе) или необходимость самому приготовить себе ужин? Он накинулся на меня сразу же, прямо с порога:

– Мне осточертело, что ты возвращаешься домой так поздно! В последнее время ты позволяешь себе все, что угодно! Мне это надоело!

– Андрей, успокойся! Ты же знаешь, что я была на работе!

– У тебя дебильная работа! И слушают тебя одни идиоты!

– Что случилось?

– Я смотрел программу! Весь твой эфир! И мне было противно и стыдно! Противно потому, что мы живем в таком обществе, и стыдно, что ты моя жена…

– Я не понимаю…

– То, что ты несла, было омерзительно! Неужели ты сама не понимаешь, что это было грязно и подло? Человек умер, молодая девушка, двадцать один год, а ты говоришь, что она недостойна жалости? По-твоему, это нормально?

– Да, нормально, и, если бы ты внимательно меня слушал, ты бы тоже это понял! Я не жалею наркоманов, которые всю жизнь все получали от родителей, не заработали ни копейки и подохли в результате собственной избалованности! Жалеть надо достойных людей, а не всяких ублюдков! Я пожалею. одинокую старушку, которая не может прокормиться на свою пенсию, но не стану жалеть придурков, ставших наркоманами от нечего делать, и всяких ничтожеств!

Андрей взвился еще больше:

– Это бесчеловечно!!!

Я решила перейти на личности.

– Она что, твоя знакомая? Или тебе так понравилась эта уродина, что ты от жалости не можешь найти себе места? Неужели ты не разглядел, что она уродина? Толстая и уродливая? Да еще и дебилка?

Продолжая препираться, я пошла в спальню, чтобы переодеться. Я переодевалась и одновременно разговаривала с ним. Он неотступно шел за мной следом, по пятам. Пришел и в спальню.

– Знаешь, я была о тебе лучшего мнения! Я думала, что как художнику тебе нравятся красивые женщины! А тут… кого ты пожалел? Наркоманку? Уродину? А меня ты не пожалел, что я полдня готовила эту передачу к эфиру? У тебя извращенные понятия о сострадании и гражданском долге. Неужели ты еще страдаешь некрофилией – любовью к трупам?