Он быстро застрочил. Я вся взмокла, платье прилипло к спине и зверски дрожали колени (к счастью, они были под столом, и он того не видел). «Я, Виктор Попов, бывший охранник галереи на Красногвардейской, сознаюсь, что на суде 15 сентября по делу Каюнова дал ложные показания. Утром 26 июля Каюнов вышел из галереи в 11.15 – я запомнил это точно, потому что сразу же после его ухода посмотрел на часы. Лгать меня заставил Кремер. Он устроил меня работать в галерею. После того, как стало известно, что Каюнов арестован, Кремер предложил мне солгать. Он сказал, что, если Каюнова приговорят к расстрелу, галерея перейдет к нему по какому-то договору, он назначит меня помощником менеджера и доход мы будем делить пополам. Несколько лет назад я был судим за угон автомобиля и такую работу, как предложил мне Кремер, больше бы нигде не нашел. Я подтвердил показания Кремера о том, что Каюнов вышел из галереи в 10 утра. Число и подпись». Я спрятала бумажку в сумочку и встала.

– Благоразумие у вас осталось. Рада, что вы сказали мне правду.

– И все-таки жаль, что вы отказались пойти ко мне.

– Вы боитесь меня, боитесь Кремера, боитесь тюрьмы, суда, даже моего мужа. А я не люблю мужчин, которые боятся.

– Разве ваш муж не такой?

– Какой он на самом деле, никто, кроме меня, не знает.Я вернулась домой совершенно измученной и разбитой. Диму Морозова Андрей не убивал. Он вообще никого не убивал. Теперь я почти могла доказать это. Только почему-то, вернувшись, я бросилась на диван и разрыдалась, как последняя идиотка. Может, сказывалось сильное нервное напряжение или что-то другое? Этого я не знала. Я ревела до конца дня.

Глава 3

Дальше – что именно? Что дальше? «Здравствуйте, я жена человека, которого обвинили в убийстве вашего сына?» Этого я не могла сказать. Тем не менее мысль о визите к матери Димы Морозова была бы естественным логическим завершением (продолжением) целого ряда (свидетельских?) показаний. Проститутка, алкоголичка. Мальчик жаловался на преследования – она выпивала в компании подруг. Мальчик не успел назвать имя? Или она выбросила его из пьяной головы? Можно быть последней тварью – и все-таки любить своего сына. Я не могла идти к матери Димы. Допустим, я скажу, что Андрей вышел из галереи в 11.15. Но у меня есть только показания Попова, а Кремер станет утверждать прежнее. Допустим, я выдвину версию, что в красных «Жигулях» ехал убийца и с ним – двое детей. И к кому с этим идти? К Ивицыну, скрывшему показания огородника, вымогавшему подпись у склерозной старухи, скрывшему факт судимости Попова и закрывшему глаза на явную ложь Кремера? Он просто пошлет меня куда подальше – как уже послал. Чтобы доказать полную невиновность Андрея, нужно найти настоящего убийцу. Но именно этого я не знаю. Ивицын и Драговский ни за что не признаются в том, что следствие фактически не велось. А значит…

Значит, через три месяца Андрея расстреляют. И я ничего не смогу сделать. Я медленно сходила с ума. И тогда перст судьбы явился в образе затрепанной чужой газеты, которую по ошибке бросили в мой почтовый ящик.

Вытащив газету, я развернула ее на середине и прочитала крохотную заметку о том, что светило отечественной медицины, академик, доктор каких-то там наук, психиатр с мировым именем, принимавший деятельное участие в экспертизе по делу Каюнова, врачебная знаменитость Могилевский попал в больницу с инфарктом (в Институт имени Павлова) и находится в реанимации в крайне тяжелом состоянии.

Я решила попасть в больницу и встретиться с Могилевским. Зачем? Узнать правду об экспертизе. Перед смертью люди не врут. Имея чистую совесть, не попадают в больницу с инфарктом.

– Больница? Когда время посещений?

– С шестнадцати до семнадцати часов ежедневно.

– Для всех отделений?

– Для всех.

Было около четырех. Я оделась и вышла из дома. Здание больницы напоминало тюрьму. Я подошла к воротам главного корпуса ровно в четыре. Институт Павлова («Павловка» – в народе) располагался в нескольких корпусах, стоящих почти друг за другом. Район был новый, недавно застроенный двадцатичетырехэтажными и шестнадцатиэтажными коробками. На фоне огромных светлых домов пятиэтажные серые корпуса больницы казались грязными пятнами. Войдя внутрь, очутилась в небольшом холле со стойкой регистрации справа. Людей было много – посетители, медперсонал. Я поймала какую-то пожилую женщину в белом халате и спросила, где находится кардиология.

– Третий корпус. Дом сразу за этим, – ответила она.

Третий корпус был таким же мрачным, только четырехэтажным зданием. За стойкой регистрации никого не было. Посетителей не было тоже. Я не знала ни номера палаты, ни того, действительно ли нужный мне человек находится именно здесь. Я никогда не была в здании этой больницы. Быстро свернула в какой-то коридор, в глубине которого виднелась лестница. Я шла наугад, читая надписи на табличках стеклянных дверей. Поднялась по лестнице на второй этаж. Там никого не было, номера палат ни о чем мне не говорили. На третьем меня поймала медсестра очень решительного вида.

– Что вы здесь делаете? – Тон ее был таким, словно она собиралась отвести меня в милицию.

– Я ищу палату профессора Могилевского. Мне сказали, что он где-то здесь, – сохранив самообладание, ответила самым невинным тоном.

– Номер 31, в конце коридора налево, – машинально ответила она.

Веря с трудом в такую удачу, я пошла в указанном направлении, но не успела пройти и двух шагов, как меня остановил резкий окрик:

– Девушка, а ну стойте!

Теперь в ее глазах было явное подозрение.

– Вы ему кто?

– Я его студентка.

– Вы знаете, что он находится в реанимации? А в реанимации посещения запрещены.

– Да? Я не знала… Я думала, что…

– Очень странно, как вы сюда вообще вошли!

– На входе никого не было. Значит, мне нельзя в палату?

– Запрещено! Только близкие родственники. Когда его переведут – тогда пожалуйста.

– А я могу узнать о его состоянии?

– Без изменений. Если вас интересуют подробности, вы можете спросить у лечащего врача, это профессор Сидорчук, первый этаж, кабинет 19. Только предъявите ему какой-нибудь документ, например, ваш студенческий билет.

– Хорошо.

– А теперь покиньте помещение.

Я прошла мимо строгой медсестры, чувствуя дикое раздражение, демонстративно направилась к лестнице. Некоторое время она смотрела мне вслед, затем свернула в коридор справа. Я тоже свернула в какой-то из коридоров рядом – в нем никого не было. Но в тот день мне решительно не везло – не успела я перевести дух, как церберша снова выплыла в главный коридор и прошла почти мимо меня. Я отскочила и всем телом прижалась к стене – к счастью, она не заметила. Все это походило на дешевый детектив. Когда я чуть успокоилась, в глубине щелкнула дверь и послышались шаги в направлении того места, где я стояла. Я выскочила на середину и сделала вид, что ищу нужный номер палаты. Ко мне приближалась совсем молоденькая девочка в накрахмаленном белом халате. На вытянутых руках она несла стопку аккуратно сложенных простыней. Увидев меня, замедлила шаг и спросила:

– Вы что-нибудь ищите?

– Нет-нет, ничего, просто забыла номер нужной палаты…

Она безразлично кивнула и ушла – я слышала, как она спускалась по лестнице. В коридоре по-прежнему было пустынно. В глубине я увидела приоткрытую дверь. Что-то дернуло меня туда пойти. В той комнате находился склад больничного белья. Я увидела ровные ряды шкафов, в которых стопками лежало белье (это было видно сквозь стеклянные дверцы), посередине – несколько столов, заваленных халатами, внизу, под ними, – деревянные ящики. Почти не соображая, что делаю, вошла в комнату и схватила один из халатов со стола. Развернула. На глаз он был мне впору. Я быстро сунула его в сумку и вышла из комнаты. Осторожно ступая (мне повезло, что в тот день я надела туфли без каблуков), пошла в главный коридор. Оглядываясь, побежала к лестнице. Вприпрыжку спустилась вниз. У меня появился отчетливый план, как проникнуть в палату. На первом этаже передо мной по коридору шли две медсестры.