— Они связались с нами и предложили свои технологии, свои знания, научат нас новым тактикам и приемам силы. Представляешь, среди них есть такие же сильные, как мы, и даже сильнее! — с восторгом говорил Линтранд.

— Ну, допустим. И что, они просто так обучат нас всему? За спасибо? — с недоверием спросил Макрэй.

— Да! В этом то и вся прелесть! Я спрашивал, мы ничего им не должны. Это жест доброй воли. Они считают, что с людьми давно пора сотрудничать, и чтобы все галактическое сообщество приняло нас, нужно человечество немного подтолкнуть на пути развития!

Макрэй призадумался.

— Хм, не знаю, звучит, как полная хрень. Инопланетяне, какое-то галактическое сообщество… Даже если мы и готовы к таким переменам, то остальное человечество явно нет.

— Ну, а мы им ничего не скажем…

— Что, прости? Это ты сейчас о чем? — Макрэй нахмурил брови, происходящее ему совсем не нравилось.

— Понимаешь, тут такое дело… Мы посовещались и решили, что с людьми придется подождать, к контакту с пришельцами и нами они явно пока не готовы, а технологии терять не хочется.

— Я не верю своим ушам… Посовещались? Решили? С кем ты там решал и совещался, когда я тоже вхожу в совет и являюсь одним из его основателей?! Кто тебе давал право принимать такие решения без меня?!

— Успокойся…

— Успокоиться?! Мы столько сил, столько времени вложили в то, чтобы наконец-то открыться людям, рассказать им о нас, а ты сливаешь в сральник плоды многолетних трудов и говоришь мне, успокойся?! Мы сегодня, по-твоему, что празднуем, или ты уже забыл? Может быть тебе напомнить?!

— Я все прекрасно помню, — спокойно ответил Линтранд.

— Так вот раз ты все помнишь, завтра ты соберешь людей, и вместе мы отправимся рассказывать о нас миру, а заодно и об инопланетянах.

— Нет, люди откладываются на неопределенный срок. Какие им технологии? Эти болваны только хорошую сталь ковать научились! Доверить им технологии, до которых они и за несколько тысячелетий не доберутся? Нет уж, спасибо. Все, на что они сейчас способны — это трахаться, преклонять колени перед двумя скрещенными палками и резать друг друга во имя ничего!

— Послушай себя, ты что такое говоришь? Скрещенные палки, режут друг друга во имя ничего… Любая религия имеет право быть, каждый верит во что хочет. К тому же, их религия вполне безобидна и призывает к миру и порядку! — Макрэй был вне себя от злости.

— Ага, к миру… Я говорю, как есть, к такому люди пока не готовы. Со временем, я снова подниму вопрос о том, чтобы открыться им, а пока будем развиваться, поднакопим сил.

— Поднакопим сил? Для чего?

— Так, на всякий случай, не повредит.

— Значит, на всякий случай, не повредит… Знаешь что, пошел ты нахер, Линтранд! Завтра же на собрании я подниму вопрос о твоей некомпетентности! Я не доверяю этим пришельцам, ничего не бывает бесплатно в этом мире и то, что ты все еще не понял этого, прожив столько времени, очень огорчает меня. Ты доверяешь этим пришельцам, будто всю жизнь их знал! Ты что-то скрываешь, и мне это не нравится! К тому же, твои слова о людях непростительны!

— Все сказал? — с ноткой злобы в голосе, спросил Линтранд.

— Да, все.

— Отлично, так вот не будет завтра никакого собрания, а даже если и будет, то тебя там больше никто не ждет!

— В каком это смысле? — недоумевающее спросил Макрэй.

— Ты больше не член совета. Прости, но мы знали, что ты будешь против и проголосовали за твою отставку. Вот, на этой бумаге все подписи совета, — Линтранд достал из-за пазухи свиток и отдал Макрэю, тот взял его в руки и начал раскрывать.

— Я не сказал тебе сразу, надеялся, что ты внемлешь голосу разума, и не придется выгонять тебя из совета, но я ошибался.

Макрэй полностью развернул свиток и поглядел на подписи.

— Айола, Ампелайос, даже Улькиус?! Как ты уговорил его подписать это? Ты, что, угрожал ему?!

— Не неси чуши. Улькиус был одним из тех, кто предложил исключить тебя. Он человек разума и прогресса, а твоя недальновидность и упёртость достала нас всех, — Линтранд выхватил свиток из рук Макрэя.

Тот стоял, полностью ошарашенный, и не знал, что сказать. Улькиусу вдруг стало очень стыдно за свою подпись на этом листе, но менять что-либо было уже поздно.

— На самом деле, здесь не хватает еще одной подписи, моей, — Линтранд посмотрел в глаза Макрэю. — Как я и говорил, до последнего надеялся на хороший исход, но… — он выпустил небольшой поток илуния из пальца и выжег в углу свитка свою подпись. — Вот и все, теперь ты больше не член совета, прости, — Линтранд развернулся, чтобы уйти.

— Вы не можете меня выгнать из совета! Я создал этот сраный совет! — яростно заорал Макрэй.

— Слава демократии, — довольным тоном произнес Линтранд, продолжая удаляться по длинному коридору.

— Тебе это аукнется, Линтранд! Ты еще пожалеешь о своем решении! Вот увидишь, твои сраные инопланетяне сведут нас всех в могилу! Будь ты проклят!

Эти слова эхом отразились в голове Улькиуса.

«Неужели Макрэй был прав…? Он с самого начала знал к чему нас это приведет. Но даже если все мы ошибались, к чему было это предательство, только усугубившее наше положение, дружище… А может, это мы предали его?» — размышлял сам с собой Улькиус.

В его голове так же закрутились слова Линтранда о накоплении сил. Профессор вскочил и быстрым шагом направился в кабинет Линтранда. Лифт доставил его наверх, открыв перед ним двери в длинный коридор, который когда-то вел в покои их лидера. От красоты здешнего места почти ничего не осталось, как и от всего в округе. Массивные двери были выбиты, а внутри жилища Линтранда все перевернуто.

Улькиус начал что-то искать среди всей этой разрухи. Он внимательно просматривал каждую найденную им бумажку. Профессор быстро понял, что так ничего не добьется, Линтранд имел много секретов и умел тщательно их скрывать. Улькиус прошелся по его квартире, осматривая все внимательно, и приметил валяющийся на полу портрет могучего гоплита, Ареса, отца Линтранда. Он подошел к нему поближе, чтобы рассмотреть. С виду это был обычный портрет, изображавший Ареса в своих доспехах, глядящего куда-то вдаль.

Портрет был в золотой массивной рамке и украшен четырьмя мраморными камушками по углам. Улькиус повесил портрет на свое место, хорошо зная интерьер в комнате Линтранда. Поначалу, профессор думал, что разгадка может крыться во взгляде Ареса, но тут же поймал себя на мысли, что занимается ерундой. Но не прошло минуты, и Улькиус вспомнил, как делал Линтранду замечание, что тот не поменяет сломанные плитки у себя в комнате.

— Вот оно! — довольно крикнул Улькиус впервые за долгое время и, оторвав куски мрамора от картины, повернулся, чтобы вставить их в те самые сломанные плитки.

Однако его горячий пыл убавила полная разруха, про которую он забыл. Все внутри было перемолото, и в том числе, большая часть плитки, а какие именно из них были сломаны до всего этого, Улькиус не помнил, не говоря уже о том, в каких именно местах. Старик тяжко вздохнул, но отступать не собирался. Головоломки он очень любил и впервые после смерти почти всех близких людей, наконец-то ему захотелось что-то делать. Улькиус провозился весь день и, прилично устав от такой активной мозговой деятельности, все-таки смог сложить паззл воедино. Едва последняя часть мрамора была вложена, как часть пола размером два на два опустилась вниз, словно люк.

— Бинго, — с улыбкой произнес Улькиус и заглянул внутрь открывшейся ему комнаты.

Он осветил её небольшим потоком илуния и, убедившись, что помещение не глубокое, спрыгнул вниз. С боку он нашел выключатель, продолговатые лампы по длине всей комнаты загорелись и полностью осветили помещение. Оно было размером пять на четыре, выкрашенное в серый цвет. По бокам стояли железные стеллажи с каким-то хламом на них, а в конце комнаты был простой железный стол с шестью отделениями, на котором стояла коробка.

Улькиус не спеша подошел к ней и, рассмотрев сначала получше, аккуратно снял крышку. Внутри лежала стопка бумаг, а сверху голографический планшет черного цвета со сканированием ДНК владельца. На корпусе планшета было написано белым маркером «Моему лучшему и единственному другу». Улькиус взял в руки планшет и, отодвинув коробку в сторону, сел с ним за стол. Он тяжело вздохнул, будто боясь найти там что-то страшное, и с трепетом приложил свою ладонь к экрану. Голубая подсветка тут же загорелась, и голографическая проекция высвободилась, дождавшись своего часа. На ней был изображен Линтранд, сидящий за своим письменным столом.