– Станислав, не пытайся быть несправедливым к людям.

– Почему я несправедлив?

– Потому что ты человек.

– Андроид. Почти человек, притом без недостатков.

– Хорошо, андроид. Возьми письмо обратно. Оно адресовано тебе.

– Неужели ты до сих пор не понял, что не мне, а тебе? Я же не могу испытывать любви…

– А ты задумывался, как близка к любви жалость?

– Жалость – функция мозга. Это доступно даже моему, наполовину электронному мозгу.

Стас погасил сигарету.

– Она пишет, что ждет тебя…

– Да.

– Хотя бы на минуту…

– Да.

– У входа в зоопарк…

– Да.

– А на сколько процентов твоя филиппика против жестокого человечества была театральным представлением, а не душевным порывом?

– Не более чем на десять процентов, – улыбнулся Станислав. – Не более. И не хмурься, брат. Я не лгу. Это мне не по зубам.

– Ну уж что-что…

Станислав напомнил:

– Она будет там через десять минут. Ты только успеешь дойти до зоопарка.

– Как ты все рассчитал! – сказал Стас. – Я бы не смог.

– У тебя нет нужды заставлять свой оригинал действовать по-человечески.

– Как я ее узнаю?

– Она сама тебя узнает.

– И все-таки?

– Твое сердце тебе подскажет.

– Твое ведь не подсказало?

– Оно не могло подсказать. Оно почти синтетическое. Зато я функционирую надежнее тебя. Как почка? Побаливает?

– Чуть-чуть.

– Трансплантация займет три дня.

– У меня нет этих трех дней.

– Я тебя заменю. Я в ближайшую неделю свободен.

Стас накинул куртку.

– Нет, – Станислав подошел к нему, – возьми мою.

– Ты боишься, что она меня не узнает?

– Ей приятнее будет увидеть меня… то есть тебя в старой куртке.

– Ну и знаток женского сердца!

Стас открыл дверь в коридор. И остановился.

– Слушай, а что я ей скажу?

– Извинись, что был занят… ну, скажи что-нибудь. Можешь даже разочаровать ее в нас. Только не обижай.

– Жалеешь?

– Иди-иди. Я бы на твоем месте не колебался.

– Регина?

– Да-да, Регина. У нее светлые волосы, прямые светлые…

Стас пошел к лифту.

Станислав сел в кресло, рассеянно вытащил из пачки сигарету. Посмотрел на нее, словно не мог сообразить, что делать с этой штукой, потом сунул сигарету в рот, щелкнул зажигалкой. Закашлялся и расплющил сигарету в пепельнице.

– Берегите составные части, – пробурчал он чьим-то чужим голосом. – Они вам дадены не для баловства.

Он посмотрел на часы.

Стас уже у входа в зоопарк.

Станислав снова поднялся, подошел к окну и, упершись лбом в стекло, смотрел вниз и направо, в темную зелень парковой зоны. Словно мог разглядеть кого-то за три километра. Ничего он, конечно, не увидел. Вернулся к столу, раскурил еще одну сигарету и затянулся. А когда откашлялся – затянулся еще раз.

Радик подвез Басманного до дома. Оба молчали – устали смертельно. Басманный вяло шлепнул Радика по плечу, вздохнул на прощание. Радик тоже вздохнул на прощание. Сыпал мелкий, холодный, паскудный дождь, никому не нужный – ни людям, ни сельскому хозяйству.

– Не простудись, – сказал Радик вслед. – Ты нам еще пригодишься.

Человек в летнем костюме сутулился у подъезда. Он промок, одежда прилипла к телу, с длинного носа в такт мелкой дрожи срывались капли. Кто же, подумал Басманный, та фея, что может подвигнуть на такой подвиг мужчину средних лет?

– Вы Басманный? – строго спросил человек, встретившись с ним взглядом.

Вот тебе и фея, улыбнулся Басманный.

– К вашим услугам, – сказал он.

– Я из-за вас простужусь, – сообщил мокрый человек.

– Жаль, – сказал Басманный.

– Мне нужно поговорить с вами наедине.

Кто он? Изобретатель вечного двигателя? Охотник за автографами?

Черные глаза, близко посаженные к переносице, уперлись в лицо Басманного. Оранжевый отсвет из подъезда сверкал в них адским пламенем.

– Заходите, – сказал Басманный. – В любом случае глупо стоять под дождем.

– Я боялся пропустить вас, – сказал мокрый человек.

– Подождали бы в подъезде, подъехали бы в институт…

– А вы знаете, сколько сейчас времени? – спросил мокрый человек. – Пять минут двенадцатого.

– Неужели? – Басманный пропустил гостя в подъезд, вызвал лифт.

От одежды мокрого человека пошел пар.

– Так что же вам нужно? – спросил Басманный.

– Две минуты вашего времени, – сказал мокрый человек, шмыгая носом. – Вы скажете «да». И я уйду.

– Тогда я скажу «да» немедленно, – ответил Басманный. – И лягу спать. У меня завтра трудный день.

– Знаю, – сказал мокрый человек и первым вошел в лифт. – Третий этаж?

– Третий.

– Завтра вы летите на Титан, – сказал мокрый человек. Длинными пальцами он убрал со лба прилипшие черные волосы. – И не пытайтесь отрицать.

– Тут нет тайны, – сказал Басманный. – Если запуск не отменят.

– Все будет в порядке, – сказал мокрый человек. – И я полечу вместо вас.

– Почему? – удивился Басманный.

Двери лифта раскрылись. Басманный пропустил вперед гостя, и тот сразу прошел к двери в его квартиру.

– Потому что мне надо завтра, в крайнем случае послезавтра быть на Титане.

– Почему?

– Потому что послезавтра оттуда уйдет рейс к Плутону. Я там должен быть раньше. У вас есть кофе?

Мокрый человек прошел к креслу, опустился в него, вокруг ботинок образовалась небольшая лужа.

– Сейчас сделаю, – сказал Басманный. – Но вы явно обратились не по адресу.

– Вот это мне лучше знать, – возразил гость. – У меня разработана последовательность действий. Вы в ней – только этап.

Басманный включил кофемолку. Она зажужжала густо, солидно. Дождь смочил подоконник – утром Басманный забыл задвинуть окно. В комнате пахло мокрой листвой и грибами.

– Очень приятно, – сказал Басманный. – А чем вы намерены заняться на Титане? Вы геолог?

– Я арфист, – сказал мокрый человек, вдыхая запах молотого кофе. – Меня зовут Ник. Ник Прострел. Не слышали?

– К сожалению, нет. Я далек от мира арфистов. А что арфисты делают на Титане?

– Не знаю, – признался Прострел. – Я буду первым. Мне нужно застать Таисию.

Кофе поднялся над туркой рыжим горбом, и Басманный разлил его в чашки. Прострел жадно схватил чашку и принялся мять ее пальцами. Басманный не мог оторвать взгляд от пальцев гостя. Чашке было двести лет, и никто прежде не старался ее раздавить.

– Кем же вам приходится Таисия? – спросил Басманный, надеясь отвлечь Прострела от уничтожения чашки. – Она заболела?

– Она совершенно здорова, – возмутился Прострел. – С чего вы решили, что она больна?

– Тогда объясните мне.

– Я не могу без нее жить. У меня арфа валится из рук.

– Я думал, что арфы на подставках, – сказал Басманный.

– Не понимайте меня буквально, – обиделся Прострел. – Мы знакомы с Таисией три года. Она была на моем концерте. Женщина редкой профессии. Специалист по хондритам. Представляете? Нас влекло друг к другу. Мы собирались соединиться. Если бы не обстоятельства. Я не спал всю ночь. Это нервы!

– Может быть, – сказал Басманный. Ему очень хотелось, чтобы гость поскорее ушел и оставил его в покое.

– Я послал ей письмо, что должен еще раз обо всем подумать. Брачный союз – это серьезный шаг. Вы со мной согласны?

– Согласен.

– Но она не стала ждать.

– Пошлите ей телеграмму, что раскаялись.

– Дело в том… – Вдруг в глазах Прострела начали зреть слезы, скапливаться блестящим валиком на нижнем веке. – Это уже было. Шесть раз. Как минимум. Я говорю вам об этом как мужчина мужчине. Я бы на ее месте не поверил мне. Я ненадежен.

– Так зачем вам на Титан? Вы же снова передумаете.

– Нет, – ответил Прострел. – Она всегда прощала меня. А теперь сказала, что улетает на Плутон. А там Степанян.

– Ну и хорошо. Она ждала три года…

– Я решил, – сказал Прострел.

Он сделал усилие, красные пятна выступили на щеках, чашка, которой было двести лет, разлетелась, кофе брызнул между пальцев на шкуру белого медведя на полу, на светлую обшивку кресла.