– Тогда будем считать, что случилась обыкновенная утечка информации, – это бывает на разном уровне. Не забудьте, сэр, что и у русских сейчас большие перемены: скромный некролог комиссару Ежову и назначение Берии…

– Берия давно целился на этот пост. Удивительно, что Ежов продержался так долго.

– Мне кажется, что здесь все неправильно, – сказал сэр Рибли, начальник морской разведки, сидевший до того молча в одном из мягких кресел. – Ежов мог умереть, только став жертвой процесса. И Сталин готовил этот процесс – мои аналитики могут доказать это на основе советской прессы. На Ежова должны были быть свалены все грехи сталинского террора. А он умирает сам по себе. Если он убит – тогда либо проклятия, либо полное молчание. Если покончил с собой – то несчастный случай или сердечный приступ. А вы прочли некролог?

– Нет, – признался Черчилль.

– Там сказано «после тяжелой продолжительной болезни», то есть признается, что Ежов умер от естественных причин. Второе: где Сталин? Почему договор с Германией подписывался в его отсутствие? Это неправильно. Почему он ни разу не появился на людях после Первого мая, когда он в последний раз торчал на Мавзолее своего учителя? Что он готовит?

– Я видел его подпись под договором с Гитлером. И этот договор может означать гибель европейской цивилизации, – сказал Маунтбэттен.

– Я бы не разделил столь пессимистического взгляда на положение вещей, – сказал Черчилль, – если бы у красных не было атомной бомбы. Так хочется надеяться, что это розыгрыш, шутка, ошибка ученых… – Черчилль оборвал фразу.

– Вы сами в это не верите.

– Тогда скажите, сколько у них еще бомб? Сколько он сможет их поднять в воздух? И можно ли вообще поднять атомную бомбу в небо и доставить в другую страну на самолете? Почему вы ничего этого не знаете? За что правительство Его Величества платит вам скромное жалованье?

Последние слова должны были прозвучать шуткой, но таковой не стали. И Рибли ответил совершенно искренне:

– Все службы британской разведки трудятся сейчас над этим. Но в Полярном институте у нас нет своих людей. Их нет и в Испытлаге…

– Что еще за дикое слово? – спросил Черчилль.

– Мне объяснили, что это сокращение для названия концентрационного лагеря, в котором происходят испытания.

– Продолжайте и простите, сэр.

– Но мы знаем самое важное, – сказал Рибли. – Немецкая разведка имеет фильм об испытаниях бомбы, и, более того, они смогли отправить в тот район специально оборудованный самолет, который привез образцы и даже двух русских… и эти русские кое-что знают.

– Бред какой-то! – возмутился Черчилль. – «Интеллидженс сервис» скоро останется лишь в славных романах о наших Лоуренсах. В момент, когда решаются судьбы мира, мы оказываемся слепыми и глухими.

– Мы принимаем меры, – сказал Рибли.

– Но какие?

– Даже здесь и даже вам, сэр, я не могу о них сообщить. Единственное, что вам должно быть понятно: в Германии, в отличие от Полярного Урала, у нас есть свои агенты. Нам легче выкрасть Гитлера, чем простого заключенного из сталинской Арктики.

– А вот немцам удалось, – мрачно сказал Черчилль. – Хотя нам эти люди нужны любой ценой, а Гитлеру – вряд ли.

– Почему? – удивился Маунтбэттен.

– Потому что я полагаю, что нам подсунули секретные соглашения Советского Союза и Германии специально для того, чтобы мы не догадались о существовании еще более секретных соглашений: когда и чем Гитлер ответит на ценные подарки, которые намерен получить от Сталина.

– И что вы думаете?

– Я боюсь, что эти подарки – атомные бомбы. Если их у Сталина хотя бы две или три, этого достаточно, чтобы стереть с лица Земли половину Парижа и Лондона, – и война Гитлером выиграна. Шок будет таков, что люди ради спасения себя и своих детей потребуют мира любой ценой.

Адмирал Маунтбэттен вытянулся, будто отпрянул от пощечины, и громко сказал:

– Вы недооцениваете добрый народ Англии, сэр!

«Господи, какой ты молодой, стройный и красивый, какая отличная карьера открывается перед тобой. Но, вернее всего, этого не случится, потому что два мерзавца сговорились отправить тебя на тот свет».

Сталин не бывал искренним даже с самим собой. И это порой помогало ему сохранить несохранимые тайны и обмануть людей, которых обмануть невозможно.

Остальные могут продать, сделать глупость, проговориться…

Но все же ближе других к Сталину был его секретарь Поскребышев. Недавно, уже заболевая и все более ненавидя от постоянной тошноты окружавших его негодяев, он приказал арестовать жену Поскребышева. Тот на коленях умолял вождя отпустить эту женщину. И тогда Сталин приказал Поскребышеву прекратить истерику и принести стакан чаю.

Когда заплаканный маленький Поскребышев принес стакан и поставил на стол, Сталин велел ему тут же уходить. А сам вызвал по прямому телефону эксперта из лаборатории Фесуненкова – специалиста по ядам. В стакане яда не оказалось. Сталин не отпустил жену Поскребышева, но подложил ему другую, молодую, куда более красивую.

Шла ночь на 18 июля. Немецкие войска уже подошли к Варшаве и вели бои на подступах к ней. Польские авиационные части были в основном уничтожены на земле, потому что поляки, как и все, верили в то, что войны не начинаются так вот, неожиданно даже для собственного Генерального штаба.

Сталин не мог заснуть. Ломило голову – наверное, опять давление, тошнило, как тошнило все последние недели. Кожа на тыльных сторонах кистей распухла и болезненно растрескалась, очень мучили язвы под мышками и в паху. Но врачей Сталин к себе не допускал, он не мог допустить врачей, которые растрезвонят по всему миру, что он так страшно болен и неизвестно когда придет в себя, хотя он твердо верил, что выздоровеет; он всегда выздоравливал, а сейчас он еще не стар – шестьдесят не возраст для мужчины, да и нельзя показываться врачам – начнутся анализы, подозрения на рак, Сталин очень боялся рака.

Сталин осторожно поднялся и долго сидел, медленно шевеля ступнями ног, возя ими по полу в поисках шлепанцев. Ему надо было дойти до кабинета. Он понял сейчас, лежа без сна, что именно этой ночью он еще может спасти мир и свою судьбу – завтра будет поздно. Потому что Гитлер провел его, обманул, как обманул всех – и англичан, и французов. Но этих не жалко – а вот как можно дать обмануть себя! Ведь поверил разведке, поверил иностранным дипломатам, поверил искренности телеграмм Гитлера и откровенно рабским преданным глазам красавчика Риббентропа, доверился этим идиотам, подонкам, ничтожествам – Молотову и Ворошилову. Конечно же, Гитлер облапошил их.

В переговорах Гитлер дал понять, что знает о существовании у Сталина одной атомной бомбы. Откуда он знал об этом – не важно, опять просрала контрразведка – везде предатели и олухи. Но речь шла и о других бомбах. Когда Гитлер предложил Сталину заключить с ним сверхсекретное соглашение, по которому он после начала войны, то есть в сентябре, обязуется бросить одну бомбу на Париж, а одну на Лондон, за что Гитлер навсегда отказывается от претензий на Восточное полушарие, отдавая его Сталину, Сталин не сказал ни да ни нет, велел Молотову молчать.

И все же поверил, дурак, поверил, что Гитлер в самом деле будет ждать сентября, когда у Сталина будет три бомбы. Ведь сам бы на месте Гитлера ударил упреждающе, не поверил бы договору. Никому верить нельзя.

Теперь у Сталина всего одна карта.

Одна козырная карта. И может ли он ею воспользоваться? А если беречь ее, до какого дня? И где ударить больнее? Как уничтожить этого паршивого предателя, ефрейтора, обманщика, жалкого доходягу?

Объявить всему миру о том, что он идет на союз с Англией? И с Польшей? Чтобы наказать Гитлера.

И это на следующий день после подписания договора?

Да никакая Англия не поверит теперь ему. Этого и добивался Гитлер, так ласково предлагая еще не убитого медведя – половину шкуры, три четверти шкуры. Бери, Сталин, ты мне теперь не страшен.