– Идите играйте, – приказала Лидочка молодым людям. Те послушно направились к дверям бильярдной, не смея оглянуться, хотя по спинам было видно, как им хочется это сделать.

А Лидочка побежала к Александрийскому, боясь больше всего, что револьвер такой тяжелый и скользкий, сейчас он выстрелит, сбежится народ, и ее арестуют за стрельбу из револьвера в уполномоченного ОГПУ, что без сомнения и совершенно справедливо будет приравнено к террору.

Однако револьвер вел себя этично, он так и не выстрелил до самой комнаты Александрийского.

Александрийский же, истерзанный нетерпением, встретил Лиду не в своей комнате, а в коридоре, где сидел, накрыв острые колени пледом, в кресле, поставленном на месте погибшей китайской вазы. Клетчатая кепка нависла над его тонким горбатым носом, и оттого профессор был похож на постаревшего Шерлока Холмса, о чем он и сам подозревал, иначе зачем ему было сосать черный карандаш, словно курительную трубку.

– Ватсон! – воскликнул он скрипучим голосом, увидев семенящую по коридору Лидочку. – Что с вами? Кто вас терзал?

Лидочка потянулась застегнуть блузку, но револьвер угрожающе соскользнул вниз, и Лидочке пришлось бесстыже сунуть правую руку за пазуху и вытащить пистолет. Рука ее дрожала не так от страха, как от неловкости ситуации, а профессор закрылся ладонью от направленного на него ствола и воскликнул:

– Господи, еще этого не хватало!

– Простите, – вымолвила наконец Лидочка. – Я не хотела.

– Если не хотела, то не цельтесь в меня! Обычно в меня целятся те, кто хочет попасть.

Лида сделала шаг вперед, уронила револьвер на колени Александрийскому, с облегчением отошла назад и стала застегивать пуговки на блузке.

Александрийский взялся было за револьвер, хотел поднять, но вместо этого совершил странное и сложное движение ногами, задрал край пледа, сунул револьвер туда и придал острому морщинистому лицу игриво-идиотский вид старого сатира.

– Как вам гулялось, мадемуазель? – спросил он.

Лидочка глядела на эту процедуру обалдевшим взором, но тут ее ласково тронули за талию, и мужской голос произнес:

– Простите.

Оказывается, сзади приблизился престарелый астроном Глазенап. Он покачал сиреневым венчиком кудрей, окружавшим смуглую лысину, и сказал:

– Павел, я могу дать голову на отсечение, что знаю твою тайну.

– Тайну?

– Я знаю, что ты спрятал под плед, когда меня увидел.

– Что? – Вопрос дался Александрийскому с трудом.

– Я не могу сказать этого при девушке, – рассмеялся Глазенап, обернулся и с удивлением уперся выцветшими глазами, утонувшими в черепашьей коже глазками, в ее почти обнаженную грудь. – Нет, не могу, – повторил он и засеменил дальше к лестнице. Остановился, не дойдя трех шагов до лестницы, и зашелся в хохоте.

– Опасно! – закричал он. – Опасно так стоять перед Павлом Александрийским, милая девушка! У него там под пледом… там, там – вы не поверите – револьвер!

Лидочка даже ахнула. Пронзительный голос Глазенапа разносился по всему дому.

– Что ты несешь! – крикнул Александрийский.

– Я в переносном смысле, – захохотал Глазенап и, согнувшись от хохота, стал подниматься по лестнице. – Я в переносном смысле, чтобы не испугать девушку. Ах ты, старый греховодник!

– Так меня пугать нельзя, – сказал Александрийский. – Я умру раньше, чем собирался… – Он прикрыл глаза и медленно дышал, Лидочка поглядела в окно. День, хоть и приблизился к половине, был таким же серым и полутемным. Лидочка представила себе, какой толщины тучи нависли над Москвой, – может, уже никогда не будет солнца?

– Я должен признаться, – сказал Александрийский тихо, – что я ждал вас с докладом о происходящих событиях. Но не в таком виде.

Он хрипло засмеялся.

– У меня важные новости, – сказала Лидочка.

– Подозреваю. И очень заинтригован. Давайте заглянем ко мне в комнату, с меня хватит одного Глазенапа.

Профессор медленно поднялся, Лидочка помогла ему.

– Такая погода на меня плохо действует, – сказал он, словно прося прощения за немощь. – Раньше я не подозревал, что погода может на меня влиять. Погода была сама по себе, а я сам по себе.

В комнате Александрийский попросил Лидочку закрыть дверь на щеколду, потом прошел с револьвером в руках к горящей настольной лампе и, надев очки, начал разглядывать оружие.

– Это револьвер Алмазова, – сказала Лидочка. – Я думаю, что это его револьвер.

– Я и без вас знаю. Глядите.

Лидочка подошла к профессору и заглянула через плечо. Сбоку к револьверу была приделана серебряная табличка с гравированной надписью: «Отважному борцу за чистоту Революции Я. Алмазову – Ф. Дзержинский, 12.12.1922 г.».

– Зачем вы отняли у чекиста именное оружие? – спросил Александрийский.

– Это Альбина, – сказала Лидочка.

– Тогда садись и рассказывай.

Пока Лидочка рассказывала, Александрийский чертил на большом листе бумаги каракули, словно генеалогическое древо.

Он почти не перебивал, и Лидочке снова показалось, что старику приятно участвовать в столь драматических событиях, потому что участие в них наполняет его жизнь и даже продлевает ее.

– Итак, – сказал он, все выслушав и продолжая рисовать, – у нас с вами есть револьвер системы «наган», который, по моему разумению, не имеет никакого отношения к событиям. Не имеет?

– А если Полину убил Алмазов?

– Думаю все же, что он ее не убивал. Если ее вообще кто-нибудь убивал. Зачем, скажите, Алмазову было бросаться с обыском к ней домой?

Тут же Лидочка вспомнила о содержимом кастрюли. Может, пришло время рассказать о ней профессору? Но профессор перебил ход ее мыслей.

– В любом случае револьвер надо будет вернуть владельцу, – сказал Александрийский.

– Кому?

– Алмазову.

– Но мне его дала Альбина.

– Лидочка, что вы говорите! Вы представляете, какими несчастьями не только для Альбины, но и для всех, кто окружает Алмазова, обернется пропажа нагана? А если Альбина намерена пустить его в дело? Нет, нет, мы обязаны возвратить наган владельцу, иначе небо свалится на землю – перепуганный чекист подобен стаду диких буйволов. Интересно, что делают с чекистами, которые теряют револьверы Дзержинского? Наверное, их распинают на Лубянке.

– Но как возвратить? Я же не могу подойти к нему и сказать: вы тут одну штучку потеряли.

– Оригинально. Я представляю картинку! Нет, вы должны спрятать наган и сообщить Альбине, где он лежит. Но перед этим обязательно взять с Альбины слово, что она не пристрелит чекиста. История учит – вы ей передайте это, пожалуйста, – что еще никто ничего не добился, стреляя в негодяев. Они неистребимы, как головы горгоны, – их можно убить только вместе с системой, которая их породила. Но боюсь, что это дело для наших внуков…

Александрийский перестал рисовать и взял наган в руки. Склонив набок голову, он любовался табличкой с выгравированной надписью.

– Ни в коем случае не передавайте наган Альбине из рук в руки… Добро бы обыкновенная пушка, а то – реликвия великой эпохи! Если в ближайшие годы вашего Алмазова не пустят в расход, этот наган станет экспонатом Музея революции.

Александрийский подошел к платяному шкафу и положил наган на него.

– Мы с Конан Дойлем считаем, что улики должны лежать на виду – тогда их никто не видит, – сказал он.

– А мы не возьмем его с собой?

– Сначала надо отыскать безопасное место.

– Я хотела вам сказать, что ко мне приходил Матя… Матвей Ипполитович.

– А этому что было нужно? – Александрийский сразу подобрался, словно кот, увидевший птичку.

– Он искал Полину.

– Как так искал?

– Он сказал, что не видел ее с ночи.

– А зачем она ему понадобилась? – Александрийский агрессивно наступал на Лиду, словно она была в чем-то виновата.

– Она его шантажировала, она требовала, чтобы он на ней женился, дал свою фамилию, помог устроиться…

– Бред и неправда. Она бы не посмела. Он ее убил, а теперь ищет оправданий.