А еще через два дня дорога подсохла настолько, что из Академии за Александрийским, которому надо было снова ложиться в больницу, прислали автомобиль, и Павел Андреевич предложил Лидочке, если ей не жаль покинуть Узкое на два дня раньше срока, поехать в Москву вместе с ним.

Поездка была медленной – пожилой шофер ехал осторожно.

До этого Лидочка с Павлом Андреевичем, разумеется, разговаривали, но не выходили на дождь и старались, чтобы их не видели вместе: санаторий кишел чекистами.

– Павел Андреевич, – сказала Лидочка, – нам скоро расставаться. А я так ничего и не знаю.

Александрийский начал крутить ручку, и перед ними поднялось большое стекло, которое отделило их от шофера.

– Люди, которые ездят в таких машинах, имеют секреты от шоферов, – сказал он.

Он обернулся к Лидочке. В машине было полутемно. Александрийский снял шляпу и снова стал похож на Вольтера.

– Вас что-то интересовало, Лидочка?

– Я ничего не поняла.

– Неужели было что-то непонятное в этой истории?

– Было.

– Тогда спрашивайте.

– В колодце должна была быть Полина. Ее притащил туда Шавло.

– Вы так думаете?

– Павел Андреевич, умоляю!

– Я полагаю, что она и сейчас там лежит, – сказал профессор.

– Вы с ума сошли! Я же видела… ну, что я говорю… ну там же Матя!

– И Полина. Ее не нашли, потому что ее там никто не искал.

– Ну объясните!

– Полина лежала снизу, под Матей. Его зацепили крюком и вытащили… А кому придет в голову снова лезть в колодец и искать там второй труп? Да и всем там было не до поисков трупа.

– А вы знали, что там лежит Полина?

– Разумеется.

– И что теперь будет?

– Я думаю, что ее достанут и похоронят. Уезжая, я оставил директору письмо, в котором предложил еще раз осмотреть колодец.

– Они сочтут это шуткой.

– Надеюсь, что не сочтут…

Машина свернула на Калужское шоссе. По небу плыли быстрые сизые облака, у палисадников сидели на лавках женщины и торговали яблоками и картошкой.

– Но кто тогда мог убить и притащить туда Матю? Неужели в самом деле Алмазов?

– Я, – сказал Александрийский.

– Вы? Вы его убили? Вы способны убить человека?

– Любой способен убить человека, если для этого не требуется подходить к нему вплотную и душить его.

– Но вы же не могли его тащить! Вам же нельзя!

– А я и не тащил его, – сказал Александрийский. Он провел ладонью по стеклу, словно проверяя, надежно ли оно прилегает к спинке сиденья. – Мне вредно. – Он улыбнулся.

– Вы не шутите?

– Я стоял у погреба и ждал вас. Было уже около семи, я совсем замерз и начал даже на вас сердиться. Куда вы пропали? Там маскарад, а вдруг эта мерзкая девчонка совсем обо мне забыла? И тут я увидел, как дверь из кухни отворилась и оттуда вышел Матя Шавло. Он быстро дошел до погреба и нырнул внутрь. Тут я, конечно же, забыл о холоде – моя версия оказалась правильной. Этот человек – убийца. Моей первой реакцией было удовлетворение. Ага, попался, голубчик! Теперь Алмазов не посмеет с тобой якшаться. Стоит только мне сообщить куда следует, Алмазов откажется тебя знать…

Вскоре Матя выволок из погреба тело Полины и поволок к пруду, не скрываясь, потому что он спешил, и производил столько шума, что услышать меня никак не мог. И чем я дальше следовал за ним, тем более меня охватывали сомнения. Почему я так уверен в том, что большевики с отвращением выкинут убийцу из своих рядов? Да они схватятся за него обеими руками! Им он куда важнее грязный, гадкий, вонючий – такой он послушнее у них в руках. И вдруг я понял, что, разоблачая Матю, я только помогаю ему и большевикам. Но что делать? Промолчать – и дать возможность Мате и Алмазову делать свои карьеры? Получать Ленинские премии?

Александрийский перевел дух и продолжал:

– Тем временем Матя дотащил труп Полины до пруда и остановился. Я смотрел и думал – ну, что он сейчас будет делать? Привяжет к телу груз – и в воду? Но вокруг не было ни одного камня или железки – Матя рыскал взором по лесу, – я как бы стал его сообщником и понимал, как велико его отчаяние. Ведь если труп бросить в пруд, он всплывет, а этого Матя боялся… И тут он увидел этот колодец. И сообразил то, о чем догадались потом и вы. Он потащил труп по плотине, а я, почти не скрываясь, последовал за ним, потому что к тому мгновению я пришел к выводу, что буду вынужден убить Матвея Ипполитовича Шавло, талантливого физика и крепкого молодого человека, потому что иначе я не могу его остановить и избавить от страшных последствий всех людей на Земле. Если у большевиков будет ядерная бомба, они покорят весь мир! К тому же я не видел другого способа наказать человека, убившего беззащитную женщину… убившего ее дважды – первый раз изнасиловав ее, когда она была девочкой, а второй раз – сегодня. – Александрийский сглотнул слюну и замолчал. Лидочка тоже молчала. – Он отыскал какую-то доску и сам, провалившись чуть ли не по пояс в воду, страшно ругаясь – я никогда не подозревал, что Матвей Ипполитович может так ругаться, – страшно ругаясь, дотащил тело Полины до колодца и, встав на край колодца, стал перетаскивать труп через край, чтобы кинуть внутрь.

И вот тогда, слушая эти ругательства и видя нелепую фигуру этого чужого мне человека, который, надрываясь и пыхтя, склонился над колодцем, я понял, что у меня есть выход. И единственный выход. Я достал револьвер, который взял с собой, потому что намеревался вернуть его вам для передачи Альбине, и в тот момент, когда тело Полины ухнуло в колодец, а Матя, стоя на краю колодца, склонился, как бы стараясь разглядеть результаты своего труда, я выстрелил в него – когда-то я хорошо стрелял. Он так и не узнал, что он умер. Он, видно, чувствовал облегчение, что отделался от Полины, и с этим счастливым чувством умер…

Внутренним взором Лидочка увидела эту сцену – она же была там сразу после смерти Мати. А вдруг Матя умер не сразу – он мучился, умирая в этом страшном колодце, лежа на холодном трупе Полины…

– Вы меня ненавидите? – спросил Александрийский.

– Нет, – сказала Лидочка. – Я не могу осуждать ни вас, ни Альбину…

– Ни самого Матю?

– Я никогда не думала, что так устану за эти дни отдыха.

– Ну ладно, не надо говорить, если не хочется, – согласился профессор. – Можно я доскажу вам, чем все кончилось? Или не хотите?

– Доскажите.

– Он без звука упал – и исчез в колодце. Я даже не надеялся, что получится так ловко. Вы не представляете, как все было фантастично! Только что передо мной пыхтел, шумел, двигался большой человек – и вдруг тихо-тихо… И будто никого не было. Я кинул в колодец револьвер, но он не долетел и упал в воду. Я не мог идти в воду и достать его – тогда было бы трупом больше. Так что мне оставалось лишь молиться, чтобы револьвер засосало в тину.

– Но его нашли.

– Нам повезло – если бы не Альбина, мы бы уже были в тюрьме. Но вы не переживайте. Я бы всю вину взял на себя. Вам ничего не грозило.

– Наивно! – сказала Лидочка. – Неужели вы думаете, что Алмазов отпустил бы меня? Он бы и Ларису Михайловну посадил, и уж наверняка – Альбину.

– Странная женщина, – сказал Александрийский. – Зачем она в него стреляла? Зачем ей было нас спасать?

– Кто-то должен спасать, а кто-то губить.

– Почти Экклезиаст? Будем видеть в ней провидение, которое избавило нас от гибели.

– Он убил ее мужа, – сказала Лидочка. – Сначала сказал, что она должна… отслужить и купить его жизнь… а потом убил мужа. И она знала об этом. Она мстила ему.

– Ужасно, – сказал профессор, – значит, Алмазов получил по заслугам?

Машина набирала скорость. Близилась Москва – уже появились встречные автомобили.

Если сейчас не сказать, то не скажешь никогда. Лидочка открыла уже рот, чтобы объяснить профессору то, чего он не хотел понимать. Что каждый из нас может брать на себя право распоряжаться лишь собственной судьбой. Взяв на себя право судить и убивать, милейший профессор заодно приговорил к смерти и Альбину, которой Алмазов не простил бы пропажи револьвера, и Лидочку, которая была в этом обвинена, и, вернее всего, докторшу Ларису Михайловну, которая осмелилась защитить профессора и Лидочку. А может быть, и всех обитателей Санузии, включая астронома Глазенапа и академика Николая Вавилова… впрочем, нет, академиков у нас все же не убивают, Вавилову ничего не грозит.